Почему? Ведь совсем не так должны выглядеть замерзшие — на их лицах покой и блаженство, а этот… все лицо перекособочено.
Да, наверное во мне пропадает великий следователь. Почему великий? Да потому что тот, кому поручат дело этого несчастного бомжа (если вообще по столь незначительному случаю станут возбуждать дело) констатирует смерть от обморожения. И не просто потому, что неохота ему будет возиться с этим никому не нужным бродягой, а потому еще, что не обнаружит он на теле следов насильственной смерти. Даже если захочет, даже если очень захочет.
Я мог бы в красочных подробностях рассказать как именно убили этого человека — я не раз уже видел такие перекошенные физиономии и тесно сжатые зубы… Я бы вам рассказал… я бы вам такое рассказал!
Алкаш? Ничего подобного! Он трезв как стеклышко! И однако он мертв…
Зачем я вообще его трогал?!
Я огляделся по сторонам. Холодно и темно, метет поземка. Конечно нет ни души в округе, да и в окнах тоже — самый сон у людей. Да пусть бы и смотрел на меня из окон десяток любопытных старух, они ничем мне повредить не смогут, а вот какой-нибудь облезлый тип, притаившийся за мусорным бачком… Ну, да не будем о грустном!
Я пустился бегом, просто для того, чтобы согреться. В размышлениях своих над покойником я замерз так, что выгляжу, наверное, тоже сделанным изо льда. А уж ощущаю я себя таковым, это точно.
Обычно оживленное шоссе в этот час почти пустынно, а когда я через него переходил, поблизости вообще ни одной машины не было. Люблю я все-таки этот город ночью! Ведь ночью не только подземная его часть, но и то, что наверху, принадлежит мне… и таким, как я.
Я могу ходить, где захочу, лазить, где захочу. проникать в надежно запертые и подключенные к сигнализации помещения. Не во все, конечно, в те, где есть достаточно широкие вентиляционные шкафы, по которым я мог бы проползти и не застрять. А есть они почти везде. Вон в том заводе, что за линией рельсов метро, они точно есть.
Я не вор. Вернее, я не ворую для наживы, а так только, чтобы с голоду не помереть, когда телефон, когда принтер, если небольшой или запчасти какие-нибудь. Компьютер мне, к примеру, не утащить, конечно — он в мои ходы просто не пролезет, а жаль, его продать можно баксов за триста-четыреста и жить потом месяца три припеваючи, и не волноваться ни о чем. Впрочем, в таком раскладе вещей есть и преимущества за телефон или за маленький принтер, красная цена которому в магазине двести баксов, шум особенно поднимать не станут.
Даже ментов не вызовут — нет ведь следов взлома… да и вообще никаких следов, обвинят, наверняка, своих же сотрудников.
Так вот, я не вор — я исследователь, я диггер. За тот год, что я прожил в этом городе, я изучил почти всю канализационную систему, систему метро и просто таинственные ходы неизвестного назначения, оставшиеся с древних времен. Есть у меня любимые места, такие, где, я знаю, никто меня не найдет. Даже наши. Впрочем, наших-то я и имею в виду, никто другой меня искать не станет, да и наши не будут. Зачем я им сдался? Но, согласитесь, все-таки приятно, когда есть где укрыться.
Я, когда маленьким был, любил забираться в большой платяной шкаф, мог сидеть там часами, тихо, как мышь. Мать сходила с ума, не понимая, куда я мог деваться. Но потом мое убежище раскрыли, заперли на ключ, а ключ убрали далеко-далеко…
Я и раньше-то, когда был здесь новичком, никого не знал и всего боялся, почти не вспоминал о доме, а теперь мне вообще кажется, что все это — родители, дом, школа — было давным-давно, в другой жизни, а то и вовсе не со мной. А ведь всего только год прошел.