Я не некрофил, я никогда не испытывал желания разглядывать трупы, лица умерших не вызывали во мне эмоций — они были никакие, без всякого выражения — мертвые и все. Они не люди уже, не человеки, так — органика.
Мне приходилось за недолгую свою, в общем-то, жизнь видеть мертвяков в таком количестве, в каком их разве что паталогоанатомы видят, а то, может, и больше, потому что некоторые из тех, что я видел, на стол трупокромсателей не попадали никогда.
Вот, помню, был случай — в котельной одной из московских ТЭЦ дело было — взорвался котел, так там пятеро бомжей сварились живьем и еще трое обожглись сильно. Михалыч примчался — глаза «на полвосьмого», весь трясется и заикается с перепугу. Я пошел, посмотрел. Да, зрелище не для слабонервных. Эти, сварившиеся, умерли почти мгновенно, лежат, дымятся, рты разинуты, как у рыб, и глаза вытекли. Они не были похожи на людей, поэтому не вызывали не малейшего сострадания. Ну представьте себе — вареные бесформенные тела, кожа расползается прямо на глазах, обнажая мясо. Чем было все это раньше — человеком или коровой, не имеет ни малейшего значения. Это мясо теперь… мясо убитого животного.
Тем, кто живы остались, гораздо хуже пришлось, им было больно, очень больно, и они катались по полу с такими воплями и воем, что мне стало казаться даже — моя кожа тоже горит и вздувается пузырями. На них я смотреть не мог. И слушать их вопли (а так же и вопли ополоумевшего от ужаса Михалыча, который тоже здесь спал, но на которого ни капли не попало) я тоже не мог.
Я сломал дверь в комнату смотрителя — или как там еще называется эта падла, которую носило невесть где в то время, как он должен следить за оборудованием — и вызвал по телефону «скорую», расписав диспетчеру все произошедшее так подробно, как только мог. Несчастная девушка молчала и не перебила меня ни разу, даже когда я рассказывал про вытекшие глаза и поняла меня правильно, потому как прислала к котельной помимо трех машин «скорой помощи» еще и трупоувозилку, и ментовский «Жигуль». Впервые в жизни я был рад видеть ментов — пусть разыщут смотрителя и вставят ему хорошенько. Мало того, что бомжей пускает в служебное помещение, так он еще и одних их там оставляет. Пусть предъявят ему обвинение в убийстве. Пятерых достойных членов общества.
Я, когда увидел желто-синюю ментовскую машину, сразу спрятался, разумеется, а невменяемого Михалыча увезли вместе с пострадавшими. Он потом явился пару месяцев спустя — тихий и бледный. Как он поведал мне, его сначала в больнице неделю дезинфицировали, потом в КПЗ держали, пока личность выясняли. Выяснили — и выперли пинком под зад. Что его сажать за то, что он украинский подданный и прописан там в деревушке, которой нет и не было никогда. Посадить надо паспортистку, которая за взятку выписала его из московской квартиры в никуда.
Возиться с этим замерзшим покойником и разглядывать его заставляло меня только вполне понятное любопытство: не узнаю ли я в нем знакомого?
Нет, я его не знаю. К счастью. Жиденькие усики, клочковатая бороденка, черные глаза смотрят на меня из-под полуприкрытых век — на меня и в то же время в никуда. В вечность и бесконечность. Нет, вообще никуда они не смотрят. Мертвые глаза не могут видеть.
Чем дольше я смотрю на этого человека, тем явственнее мне начинает казаться, что он и не был таковым вовсе. Что это фигура изо льда, вылепленная рукой мастера. Сине-голубая кожа лица — изо льда, белки глаз — изо льда, синие потрескавшиеся губы — изо льда… Все портит только то, что они приоткрыты в какой-то напряженной жуткой гримасе и видно желтые — гнилые и прокуренные — зубы, сжатые так плотно, что их и стамеской не разомкнешь.