Всего за 179 руб. Купить полную версию
– Это папаха, – сказал он. – А индус твой – это мужик на коне. Куда-то скачет.
– За папиросами? – засмеялся Валерка, обрадованный тем, что Петька на него больше не сердится.
– Может, за папиросами. Я не знаю. Ну, в общем, такая вот пачка.
– Такая большая? А сколько в нее входит?
– Нет, она не такая большая, – смутился Петька. – Просто бревно круглое. У меня так получилось.
– А-а, – улыбнулся Валерка и швыркнул носом, одновременно стирая подолом рубахи кровь с верхней губы. – А я думал, она такая огромная. Как мамкина шкатулка, где она документы про папку хранит.
– Нет, – сказал Петька. – Она вот такая.
И показал руками.
– Понятно, – кивнул Валерка. – А может, Казбек?
– Чего? – не понял его Петька.
– Я говорю, может, гора так и называется – Казбек?
Петька давно уже знал, что Валерка был умнее его, и даже не только его, но и вообще всех, кто ходил с ними в разгуляевскую школу. Анна Николаевна, например, когда не плакала, глядя на него, всегда его хвалила. Для Валерки у нее было ровно два способа поведения. Плакать или хвалить.
Поэтому теперь Петька нисколько не удивился Валеркиному предположению и не стал с ним спорить. Казбек так Казбек. Ему вообще было все равно, как эта гора называется. Хотя сам он вначале подумал, что Казбеком зовут конного мужика.
– А хочешь, я тебе своего щенка дам подержать? – наконец сказал он, охваченный внезапным желанием сделать Валерке что-нибудь хорошее.
– Хочу.
Глаза у Валерки блеснули и сделались круглые. Он оценил Петькин порыв. Жизнь редко была к нему великодушна.
Петька соскочил с сеновала, выхватил волчонка из тайника и быстро вскарабкался с ним до середины лестницы.
– Только не урони, – сказал он, передавая Валерке лохматый теплый комок. – Видишь, он еще спит.
– Я осторожно, – прошептал Валерка. – А как ты его назвал?
– Никак.
– Может, Испуг?
– Испуг? – удивился Петька, все еще стоя на лестнице. Над досками сеновала возвышались только его плечи и голова. – А чо Испуг-то? Он у меня ничего не боится.
– Нет, ИСПУГ – это значит «Иосиф Сталин Победил Ублюдков Германцев».
Петька на секунду застыл, переваривая услышанное, и потом со значением кивнул.
– Нормально. Только лучше «немцев», а не «германцев». Германцы были до Гражданской. А еще лучше – «фашистов».
– Но тогда выйдет «Испун». Или «Испуф». Странно как-то. Как будто бабка беззубая говорит.
– Да, – задумчиво покачал головой Петька. – Как-то не очень.
– А «Испуг» значит, что его все будут бояться.
С таким аргументом Петька спорить уже не мог.
– Ладно, давай мне его сюда. Ему дальше спать надо.
Валерка слегка привстал на сене и вытянул руки, чтобы передать Петьке волчонка, но не успел, потому что затекшие ноги подвели его, и он неожиданно опустился обратно, уже разжав руки и выпустив из них теплый пушистый комок, который, едва обретя имя, скользнул на самый край навеса, чихнул от пыли и от запаха сена, а потом вздрогнул и полетел мимо застывшего в ужасе Петьки прямо вниз – туда, где, как вилы, вздымались к сеновалу мстительные рога бабки Дарьиных коз.
Валерка съежился и прошептал: «Я нечаянно…», Петька безжизненными губами успел автоматически ответить: «За нечаянно бьют отчаянно», и они оба, как зачарованные, продолжали следить за бесконечным, как будто в тяжелом сне, падением их ставшего уже общим единственного достояния.