Натка засмеялась, растрепала прическу, быстро причесалась по-человечески, вскочила, щелкнула меня по носу, схватила за руку и потащила в сад. Дождь кончился, было тихо, и только вдалеке, в центре, играла музыка.
– Пойдем, – сказала она. – Я покажу тебе свой уголок.
За руку она обвела меня в темноте вокруг коттеджа, скоро глаза мои немного привыкли, я рассмотрел деревья, кусты, клумбы, узкую дорожку; она повела меня по этой дорожке куда-то в глубь сада, было холодно и мокро, дорожка стала еще уже, вдруг кончилась, кусты – тоже, впереди была большая поляна с короткой мокрой травой, фа поляной темнело что-то похожее на лесок – Натка повела меня туда.
– Они сделали меня руководителем группы, – вдруг выпалил я.
– Какой группы? – спросила Натка.
– Группы «эль-три», ну, этой детали. Помнишь?
– Не-а.
– Ну, то, что сегодня было на Аяксе «Ц».
– А-a-a.
– Моя идея оказалась правильной – все сошлось.
– Так это здорово! – сказала она. – Я не прыгаю от восторга, потому что мне на это наплевать, но вообще это феноменально. Значит, ты у нас талантище. Во всяком случае, я бы стала теперь заниматься спустя рукава: они тебе такой высокий балл вкатают, что коэффициент полезности будет гораздо выше, чем у любого из нас.
– Мне это неважно, – сказал я.
Мы подходили по мокрой траве к густым зарослям, и тут что-то сжалось во мне и задергалось, затрепетало, как птичка, замахало крылышками, потому что я вдруг почувствовал, какая у нее теплая рука, и мысль – сказать ей и самое главное, про папу – мигом вылетела у меня из головы.
Кое-как мы продрались через кусты (она так и держала мою руку в своей), и здесь уже было совсем темно: наверное, кусты сходились над головой.
Я ничего не видел, но догадался, что мы находимся как бы в комнатке без окон: стены и потолок – листья, а земля – пол.
Вдруг мне в глаза резко ударил свет.
– Не бойся, это фонарик, – сказала она.
– С собой был? Что же ты его не зажгла? – спросил я.
– Нет, он у меня здесь лежит. Садись.
– Куда? – В глазах у меня плавали от яркого света белые круги, и я все еще ничего не видел. Потом рассмотрел два деревянных чурбанчика, сел на один, Натка – на второй (только теперь она отпустила мою руку, и мне стало как-то пусто), и я увидел, наконец, что это, точно, небольшая, без окон, комнатка из листьев, а в середине ее – деревянный ящик с крышкой.
– Что за ящик? – спросил я.
Она молча встала, снова взяла меня за руку, подняла с чурбанчика, выключила фонарь, и я услышал в темноте, как она откинула со скрипом крышку этого ящика.
– Наклонись, – сказала она шепотом.
Я наклонился и чуть не вздрогнул: она включила фонарик, и два темных лица, ее и мое (я не сразу догадался, что это мы), и желтый ровный свет фонарика над нашими головами отразились не то в близком, не то в далеком зеркале в черной раме.
– Что это? – прошептал я.
Она снова выключила фонарь, захлопнулась крышка ящика, мы сели, она отпустила мою руку, зажгла фонарь…
– Это колодец, – сказала она. – А глубоко, почти на дне – вода. Знаешь, что такое колодец?
– Читал, – сказал я. – Из него в старину брали воду.
– Да, – сказала она. – В нем очень вкусная вода, потом как-нибудь я дам тебе попробовать, – с водопроводной не сравнить. До нас, я даже помню, здесь были не то оранжереи, не то какое-то опытное хозяйство, наверное, здесь довольно симпатичные люди работали, может быть, какие-нибудь седые старички и старушки – постоянно брали из колодца воду, ухаживали за ним – иначе вода никогда не была бы такой свежей – я знаю, читала… А потом, когда оранжереи снесли, а территорию отдали Высшей Лиге и стали строить эти коттеджи, строители сюда и не сунулись – кусты и кусты. И папа с мамой ничего не знают, я им не говорю.
– Потому что тайна? – догадался я.
– Да, но не только. Я боюсь, что они велят его засыпать.
– Почему? – спросил я.