Над нами, рассекая дождь, то и дело проскакивали такси-амфибии, из их окон несся смех, и на меня вдруг напала такая тоска, такая тоска, что я прижался грудью к спине папы, положил подбородок ему на плечо, ближе к уху, и, чтобы он расслышал, почти крикнул:
– Останови возле «Шоколадницы»!
– Что?! – спросил он. – Не слышу! Ты громче!
– Возле кафе останови! У «Шоколадницы»! Он остановился. Я слез с «роллера».
– Ты куда? – спросил он. – Разве не домой?
– Пап! – сказал я. – Я попозже приеду, можно? Мы…
Ну, в общем, я и один паренек из старой школы давно на этот вечер договаривались задачки порешать, ну, чтобы я ему помог…
– А обедать? Тебя ждет свекольник.
– Я пообедал на Аяксе сразу после занятий, – соврал я.
По-моему, он видел, что я все вру.
– Все-таки свекольник, Митя, – сказал он.
– Ладно, никуда он не денется. Приду – поем.
– Поздно не приходи, мама будет волноваться! – крикнул он, уже укатывая.
Я свернул направо и мимо шикарного магазина «Дары Земли», где стояла большая очередь за свеклой, по переулку Дружбы быстро дошел до Наткиной улицы; смешно, но я не знал ее названия, хотя она была, пожалуй, самой красивой в городке, очень тихая, хотя и рядом с центром, вся в зелени и с очень симпатичными коттеджами, где жили светила науки. Наткин папа тоже был светилом, но по ней это было совершенно незаметно.
Меня вдруг начало колотить оттого, что я сейчас ее увижу, и еще оттого, что ее вполне может и не быть дома. Я отыскал их коттедж, через зелень мне все же удалось рассмотреть, что свет горит, я нашел кнопку, и тут же засветился маленький телеэкран возле калитки. Волновался я ужасно. После из глубины экрана на меня выплыло лицо этого светила – один раз я его видел, посчастливилось.
– Тебя плохо видно, – сказал он. – Не резко.
– Вас тоже, – сказал я. – Может, у вас там винтик отошел на ручке резкости?
– Да нет, – сказал он. – Это новая система, с постоянной резкостью. Наверное, что-то с контактами. Стукни посильнее по калитке. Сильнее, не бойся.
Я влепил по калитке изо всех сил, так что рука заныла, и резкость восстановилась.
– Спасибо, – сказал он. – Ну?
– Извините, Натка… Наташа Холодкова дома? – спросил я. – Я – Рыжкин из ее школы. Помните, один раз я заходил к вам, когда она болела, и приносил ей звуковые кинозаписи пропущенных лекций?
– Да, дома, – сказал он. – Проходи, она в своей комнате, занимается.
В калитке что-то щелкнуло, она отворилась, я пошел, калитка закрылась, и по тропинке, сначала прямо, прямо, среди высоких кустов, а потом налево и направо я дошел до коттеджа.
Я открыл дверь, в прихожей было темно, но в гостиной горела одна секция освещения; смутно, но я вспомнил дверь ее комнаты и, почему-то даже не постучавшись, вошел.
Она сидела ко мне спиной, перед зеркалом, и делала какую-то фантастическую, немыслимую прическу.
– Привет, – сказала она. – Что, сильный дождь?
– Средний, – сказал я. – Знаешь ли, я хотел спросить, ты кормила хомяка? Он где?
– Тихо, тише, – сказала она. – Он спит.
– Голодный?!!
– Да нет же.
– Свекольником кормила?
– Что ты? Он умял огромную сосисищу, вот такую.
– В полиэтилене была сосиска?
– Да.
– А ты ее почистила? Почистила? А то он подохнет, нажравшись полиэтилена.
– Дурачок, – сказал Натка. – Станет он есть твой полиэтилен. Почистила, почистила, успокойся.
– А то он…
– Да брось ты, – сказала Натка.
Она так и сидела спиной ко мне – не оборачиваясь. Жутко было смотреть на ее идиотскую прическу.
– Нравится? – спросила она. – Да ты садись.
– Не очень. Тебе лучше, как обычно.
– Много ты понимаешь! Прическа, как у Дины Скарлатти. Немного напоминает ту сумасшедшую формулу Маллигана из системы Рубинчика, правда? То же сложное переплетение простейших групп.
– Плевал я на формулы, – сказал я.