Обь звенит от крика пернатых гостей. Серые утки режут крыльями податливый воздух с шумом и свистом. Летят толпой, пытаясь обогнать друг друга, не соблюдают, не придерживаются строя. Очень спешат, они первые откладывают яйца, первыми и покидают Север. Особенно суетливы чирки. Не зря их так называют. Иной раз чиркнет около носа, смотришь, а он уж виляет туда-сюда по узкой извилистой протоке. За серой уткой идёт чернядь, чуть не касаясь воды. Гуси начинают пролетать ещё раньше серых уток, когда из-под сугроба где-нибудь только-только проклюнется робкий ручеёк. Летят они важно, клином, а если их немного, то в один ряд, летят строго, по-военному. «Га, га! — постоянно поправляет вожак. — Не отставай. Га, га! Не высовывайся из строя, не обгоняй старших».
Но человек по-настоящему вдруг почувствует весну, когда услышит взволнованно-тревожное лебединое: «Клю-у, клю-у!» Белыми крыльями-вёслами лебеди мягко обнимают голубой упругий воздух. Летят низко, часто парочкой. Не боятся ни костров на берегу, где варится смола, ни рыболовецких судов, которые красят и готовят к спуску, ни людей. Уставшие люди прекращают ремонт, поднимают от неводов и сетей головы, улыбаются, в который раз повторяют:
— Вот ведь она, весна-то, вот.
— Где весна, тут уж и первая рыба — со дня на день жди её прихода из Обской губы.
— Пока лебедей не увидишь, всё думаешь: весна скоро, да не завтра…
«Клю-у, клю-у!» — взволнованно-тревожно оповещают лебеди о весне, летят мимо Кушевата.
— Это что нынче за охота, — вслух размышляет Сем Вань, греясь на ветхой палубе «Карася». — Ружья блестят, а толку… Патронов не жалеют. Палят в белый свет — деньги в воздух пускают. И геолог туда же…
Не мог Сем Вань простить Фёдору один случай и часто повторял его Ундре и Аркашке.
— Спрятался, значит, в пырее у озера. Жду, когда табунок уток ко мне завернёт. Тут я в кучу-то… Видно, Фёдор-то недалеко с ружьём бродил. Надел, значит, очки свои для ясности. Никак серая, а не видно. — Сем Вань самодовольно усмехнулся. — Уж дичь-то я любую мастер подманить… Ну, геолог ползёт — я крякаю. Дело его молодое. Видно, побоялся ближе — спугнуть можно — да из одного ствола по мне… Вскочил я, голос даже подал. «Иван Семёнович», — шепчет, а сам бледный. «А кто, водяной, что ли? — отвечаю, сердце двумя руками держу, так в груди расходилось, спасу нет. — Небось и шапку продырявил». С тех пор голос зычность потерял.
— Фёдор здесь не виноват, — оправдывает Аркашка геолога. — Зачем было прятаться? И в газете я читал, что уток в табуне нельзя стрелять, да ещё ночью, — это браконьерство. Понял?
— Ирод ты, — безнадёжно отмахивается Сем Вань. — Ну как есть дурак. Оно что, лишнее, карман жмёт?
— Отсталый ты, дед. Тебе говорят — нельзя, а ты опять про своё.
И Ундре снова приходится слушать, как никакой политинформации у Аркашки не получается.
— Ишь, разумничался, — сердито выговаривает Сем Вань. — Отец твой тоже в умники вышел. В геологи записался. До старости лет с матерью и будут по горам прыгать без своего угла. А мы со старухой тебя кормить… Хэ-э…
Аркашка со злости бросает плоский камень в реку, угрюмо смотрит, как тот делает около десятка «блинчиков», и, понурив голову, уходит. Правильно сделал Аркашка, так бы поступил, наверное, и Ундре — злые слова сказал Сем Вань. «При чём здесь Аркашкины родители? — думает Ундре. — Разве Аркашка их не ждёт? Они, как и Фёдор, тоже геологи, камни разыскивают на Урале, полезные ископаемые». Ундре глубоко вздыхает.
— Подожди ещё чуть-чуть, сынок, — по-своему поняла вздох Ундре мать. — Скоро пельмени и куропатки сварятся.
Ноздри приятно щекочет запах варева, от тёплого домашнего воздуха клонит в сон.
— А мне есть сейчас нельзя, — сглатывая слюну, отказывается сын.