Это так и осверлятся куда-нибудь в Англию или Америку. — Сем Вань давно знал от Аркашки, что Земля круглая. — Вот деньжищи-то куда ухлопали. Как кроты, норы сверлят, а где и пусто окажется: ни нефти там, ни газу… Надо же, триллион кубометров газу добудут только в нашем районе. Это по деньгам-то сколько получится?
Ундре с Аркашкой знали, как на счётах отложить триллион, но представить эту цифру тоже не могли, то есть не могли её сравнить с чем-нибудь.
— Тебе бы только всё на деньги считать, — от беспомощности Аркашка сердится. — От жадности на одно ухо уже не слышишь. Тут люди, может, героизм показывают в вечной мерзлоте, может, нефть и газ срочно ждут во всех городах.
— Вот-вот, — не обижался Сем Вань и по-своему продолжал рассуждать: — Мы со старухой всю жизнь стараемся домой да к дому своему. А тебя для дома нет. Последнее из дома стащишь, с друзьями поделиться прыткости хватает… Как понимать?
— Если у меня много, а у другого нет, почему не поделиться? Это не тащить. Когда ты около Кушевата лес рубил на дрова — вот это называется «тащить».
— Я за дрова леснику в тот раз денежки уплатил, штраф, — разъяснил Сем Вань, — так что оплачено.
После такой «политинформации» Сем Вань начинал спорить с Аркашкой и ремнём грозил. Ундре от их спора только ещё больше путался. Конечно, бывает, что Аркашка без спроса что-то берёт, но и Сем Вань уже давно немножко неправильно живёт. Как сказала мать Ундре, на чужой силе до старости проездил. Это она про «Карась», про катер. По правде же это даже был не катер, а катеришка — полукруглый, деревянный. Но стучал громко, так громко, что всё на нём прыгало и звенело. «Карась» когда-то был единственным судном в Кушевате. Капитаном и мотористом на нём ходил Сем Вань. Тогда он не забывал по праздникам на горячую проволоку накручивать и левый ус. Но всё равно борода у него вечно была пропитана мазутом.
Перед тем как отправиться в рейс, Сем Вань высоко поднимал указательный палец и внушительно говорил собравшимся:
— Главное — мотор!
Потом начинал колдовать паяльной лампой. Через полчаса из трубы слышалось первое постукивание: блок! Бло-ок!
Не так просто было завести двигатель, но ещё труднее было его заглушить. На берег важно выходила бабка Пелагея в длинном зырянском шёлковом сарафане, на голове цветастый платок, руки под мышки. Чуть не вся деревня встречала Сем Ваня. Запоздал он на час, на берегу разговоры пошли: «Оно, конечно, силища в моторе страшенная, так уж и бороздит воду, так уж и бороздит… Где за ним, уж куда за ним на парусе… Однако в океане и железо ломается… То в океане, а то Обь…»
На зависть всей деревне Сем Вань вдоль по улице проносил одного, а то и двух осетров. Он будто и не слышал разговоров за спиной:
— Куда ему столько?
— Тут такой уж человек, хоть не надо, а возьму…
«Карась» хорошо помогал; зацепятся за него рыбаки якорями и поднимаются против течения, всё не веслами на лодке «курлыкать». И получилось: вроде, не будь Сем Ваня, кто им помощь окажет?.. Рыбаки давали ему рыбу, не жалели, даже спасибо говорили.
Ундре не помнит такую Обь, Ундре знает Обь, которую бороздят железные корабли, утюжат её быстроходные рыбацкие лодки. И каких только подвесных моторов нет: «Вихрь», «Нептун», «Ветерок», «Москва».
А «Карась» как-то незаметно списали на берег вместе с Сем Ванем. Первое время он ещё пытался его охранять и прогонял ребятишек из рубки.
— Корпус что, — хлопал он по подгнившим доскам, обросшим водорослями, — это починится. — И, поднимая палец, но уже не так высоко, как раньше, добавлял: — Главное — мотор.
Любят Ундре с Аркашкой на палубе «Карася» весной поиграть в капитаны. Частенько погреться сюда приходит и Сем Вань, а может, вспомнить что-нибудь.