— Он обращается ко всем пастухам, кто слушает, а потом к Фёдору: — Зачем грустно петь? Вези свою невесту, рядом чум поставим — плясать от радости будешь. Как одному жить? Одного и куропатка собьёт в тундре.
Дедушка называет гитару нарысьюхом — хантыйским музыкальным инструментом, только вместо жил у гитары железные струны. «А как же, если геолог в железном чуме-вышке живёт, значит, и струны должны быть железные» — так рассуждает дедушка. Достаёт свой старенький нарысьюх. Походит он больше всего на короткую широкую лыжину с пятью жилами. Долго крутит колки, подстраивает.
Привычно садится Валякси на пятки, ласково поглаживает на коленях нарысьюх. Играет он двумя руками. Правой по всем жилам отбивает ритм, левой через порожек щиплет каждую в отдельности — звуки протяжные, с завыванием. Валякси прячет хитринки в уголках глаз и бороде, поёт песню про мышонка.
Плывёт мышонок через Обь.
Ветер? Что за ветер?
Подумаешь, ветер.
«Нарысьюх, нарысьюх», — щиплет дедушка жилы.
От сильного ветра
Чешуя из рыбы летит.
Подумаешь — чешуя.
Подумаешь — рыба.
Хале — чайка кружит —
Большой халей.
Могу и про тебя запевать…
«Нарысьюх, нарысьюх», — щиплет дедушка жилы.
Высоко подняли тебя крылья,
Пониже спуститься бы мог.
Однако твои глаза вкуснее
Налимьей печени.
Попробовать хочу.
«Нарысьюх, нарысьюх», — щиплет дедушка жилы.
«Не столько в тебе храбрости, —
Подумал халей, —
Сколько болтовни».
Хал-л-е, хал-л-е, хал-л-е!
Крылья в карман положил,
Камнем упал в воду,
Клюнул мышонка —
Только хвостиком
Успел тот попрощаться.
«Нарысьюх, нарысьюх», — щиплет дедушка жилы.
Фёдору песня понравилась, но он не всё в ней понял, а хитрый прищур дедушки Валякси говорил: «Всё хорошо: олени хорошо, ездить хорошо, тундра хорошо, но ты, человек из каменного города, чего-то не знаешь, что знаю я. Думай, как понял». В тундре не учат словами, в тундре учатся делать так, как делают другие. Если сможешь, делай лучше. Молчи и делай, на морозе слов много — горлу больно.
Однажды Ундре с дедушкой заглянули опять на буровую вышку в гости к Фёдору. Геолог упорно что-то пытался сделать из ёлки, но топор плохо слушался: то отваливал толстую щепу, то его отбрасывало в сторону. Вокруг собралась толпа, все спорили и советовали.
— Топором-то порезче, не бойся, это ёлка.
— Побольше снизу зарубок, ступенечки подруби.
— Главное, трещину не сделай, так и дерево перерубишь, испортишь.
Валякси взял топор из рук Фёдора и стал молча показывать. Топор и рубил и строгал, как рубанок. Вот и в руках Фёдора он уже не ранил дерево, а стал убирать с него только лишнее.
— Просто целая наука, просто настоящий университет, — смеялся Фёдор и радовался, что у него, как у оленевода, получается хорошая охотничья лыжина…
— Полный вперёд! Стоп! Отдать швартовы! — сколько Ундре ни плыл в своём доме-пароходе по улице, а расстояние до Аркашкиного дома осталось таким же.
Мать возится клюкой в печи, сгребает жар, прикрывает вьюшку.
— Погасить котлы, — даёт последнюю команду Ундре. В дом-пароход одному играть тоже не интересно.
— Аньки, — спрашивает Ундре, — а что такое университет?
Мать подвешивает клюку на гвоздь, задумчиво говорит:
— Откуда я знаю, Ундре, я там не училась. Ту же школу кончала, в которой ты учишься.
— А почему ты не училась в университете, разве тебе закона не объясняли?
Мать глубоко вздохнула, на лбу обозначилась знакомая ямочка.
— Почему не объясняли? Школу я закончила, а кем хотела быть — не стала, — очень грустно улыбнулась мать. — Вот поступишь в университет и расскажешь мне, что там делают.
— А ничего там не делают, — убеждённо начал объяснять матери Ундре.