Он медленно, внимательно ко всему приглядываясь и ни к чему не прикасаясь, обошел большую светлую комнату, в которой, кроме кресла, никакой мебели не было. То, что маскировалось столом, оказалось пультом управления сравнительно небольшой электронно-вычислительной машины. Опытный взгляд кибернетика сразу обнаружил обманчивость этой кажущейся миниатюрности: машина, по-видимому, работала на лампах с холодными катодами. Многое в ее устройстве он видел впервые и не понимал назначения. Он не обнаружил ни накопителей информации, ни устройства вводов и выводов. Не мог он оценить ни ее мощности, ни оперативной памяти, ни скорости операций в секунду. Да и каких операций? С какими качествами и каким набором программ?
То, что инспектор назвал радиопередатчиком, также оказалось незнакомым устройством. Соединенное с ЭВМ многоцветной проводкой, оно могло быть и усилителем, и преобразователем волн, если бы удалось установить волновую природу его техники. Ученый не мог представить себе даже приближенной его характеристики.
Еще один черный ящик! Для чего?
Фонтен хмурился: его отнюдь не вдохновляла повышающаяся с каждым шагом задумчивость его спутника.
- Чистая математика, - вздохнул он.
- Чистая? - откликнулся кибернетик, не отводя глаз от приборов. - То, что вы считаете математикой, давно уже в мусорной корзине науки. Это математика нового века. Я одной ногой в старом и потому боюсь назвать вам то, что вижу. Должно быть, Лефевр знал больше меня. Только в чем, в какой области? Я знаю десятки счетно-решающих устройств и становлюсь в тупик перед этим. Возможно, это эвристическое устройство, соединяющее сотрудничество человека с быстрым действием машины. Человек как бы помогает ей, используя свой опыт и интуицию, участвует в отбраковке неконкурентоспособных вариантов. Обратите внимание на панель сигнализации. Видите указатели? "Выбор цвета", "Выбор формы", "Отбраковка вариантов", "Минимизатор", "Оптимум". Ни в одном счетно-решающем устройстве я не видал ничего подобного.
- Цвета? - повторил Фонтен. - Формы? Он же не художник. Хотя… - Взгляд Фонтена пытливо обежал стены.
- Вы ищете полотен? - усмехнулся ученый. - Увы, их нет.
- Я ищу какую-то связь с полосками на кинопленке. Указатели, по-видимому, относятся к ним.
- Возможно, - подумал вслух Браун и тут же забыл об инспекторе. - Надо еще узнать, как и зачем продуцируются эти полоски, - сказал он себе.
Внимание его привлекла еще одна панель с пластмассовыми кнопками, отличавшимися только по цвету. Впрочем, крайние - белая и красная - были крупнее других. Эрнест засмеялся.
- Что вы увидели?
- Политическое лицо Лефевра. Вероятно, он все-таки не француз.
Инспектор заглянул через плечо ученого. В обе кнопки была врезана черная хромированная свастика.
- Н-да… - понимающе протянул он и вдруг нажал белую кнопку.
Серый металлический шкаф ожил. Глазки индикаторов вспыхнули. Изнутри послышалось нарастающее гудение.
- С ума сошли! - вскрикнул Браун и прыгнул к креслу. У ножки его он нащупал синюю кнопку и всей тяжестью тела навалился на нее, придавив подошвой. Шкаф тотчас же умолк, глазки погасли.
- Метод проб и ошибок здесь не годится, - сухо обратился он к инспектору. - Меня отнюдь не прельщает участь Мишо. Прежде чем взять яд у кобры, надо схватить ее за голову.
- Как вы догадались, что это выключатель? - спросил Фонтен.
- Вероятно, резервный. Я еще об этом подумал, когда увидел его, сидя в кресле. Лефевр тоже нажал его, но, по-видимому, уже слишком поздно.
Что хотел сказать этим Браун, инспектор так и не понял, но спросить не рискнул, а молча последовал за ним в следующую комнату, на пороге которой нашли труп Лефевра, - его архив или кабинет, а может быть, и то, и другое.
Как человек Лефевр был уже ясен Брауну, он интересовал его только как ученый. Мысль ученого, ее направление, ее взлеты - об этом запутанно и неохотно, но все же рассказывали приборы. Но в кабинете никаких приборов не было, кроме телефона, уже отключенного от сети, что вызвало полное недоумение инспектора.
- Кто распорядился? - негодовал он. - Все делается без моего ведома! Телефонов не выключают, если взносы уплачены.
Но кибернетика интересовало другое. Он перебирал желтую кожаную папку с вложенными в нее листками. На титульном листе было написано:
"ПРАЗДНЫЕ МЫСЛИ. Свои и заимствованные".
Он был не чужд юмору, этот поклонник свастики, только юмор его был злой и удушливый. Вероятно, поэтому он и написал:
"Наслаждаться жизнью можно, только схватив ее за горло".
"Наука - служанка, а не богиня. Ей приказывают, а не приносят жертвы".
"До тридцати лет мы копим знания, с тридцати до пятидесяти их растрачиваем, а после шестидесяти забываем даже то, что осталось".
"Между предположением и открытием - пропасть. Она часто заполняется не тобой открытым и не тобой придуманным. Но у меня нет времени на изобретение изобретенного".
"Бабочки порой отыскивают друг друга за несколько километров. По запаху? Значит, и тут волны определенной частоты и длины. Передача - прием. Звук мы слышим, запах чуем, а гнев? А страх?"
Браун перебрал несколько листков и снова задержался на записанном:
"Перестал понимать - значит, набрел на что-то стоящее".
"Почему музыка биттлсов вызывает порой те же ощущения, что и картины Поллока?"
"Кажется, Ван-Гог сказал, что цвет, светотень, перспектива, тон и рисунок - короче, все имеет свои определенные законы, которые можно и должно изучать, как химию или алгебру. Я думаю, что главный из этих законов - воздействие на психику человека. На определенные скопления нейронов. Вопросы: какое воздействие? Какова алгебра цвета и тона, химические реакции рисунка и светотени? Можно ли найти на бумаге или на полотне эквиваленты этих алгебраических формул? Можно ли добиться управления этими химическими реакциями, а следовательно, и воздействием их на нервные центры мозга, можно ли усилить, ослабить или стабилизовать это воздействие?"
Фонтен в это время перебирал книги на полке.
- Может быть, он был музыкант? - сказал он.
- Почему вы так думаете? - рассеянно спросил ученый.
- А взгляните на его книги.
Браун скользнул взглядом по корешкам. Книг было немного - не больше десятка, они, развалившись, стояли на крохотной полке, наглядно свидетельствуя о том, что их хозяин не был библиофилом. Но корешки с названиями вызывали недоумение: "Цвет и музыка", "Спектральные сочетания Ришара", "Звук, цвет и нейроны". "Материалы акустической лаборатории Чикагского университета", "Булье. Мелодии цвета в орнаменте древнем и современном".
- И ни одного музыкального инструмента в доме. Даже губной гармошки нет, - заметил инспектор.
- Это не та музыка, о которой вы думаете.
Браун говорил загадками, но, должно быть, кое в чем все-таки разобрался. Фонтен это чуял чисто профессиональным чутьем. Эрнест действовал не беспорядочно, не разбросанно, а сосредоточенно и систематически. "Есть версия", - подумал инспектор. Но мешать Брауну не стал: по собственному опыту знал, как нервируют вопросы, когда версия только нащупывается.
А ученый в это время совершал круг по комнате мимо створок, закрывавших ящики архива, спрятанные в стене. Они располагались в линию на уровне человеческого роста, причем их было совсем немного, как и книг. Буквы греческого алфавита помечали каждую створку, но шли не по порядку, а произвольно, на выбор, подсказанный какой-то системой мышления и хранения. За альфой следовала каппа, за каппой - кси, далее дельта и омикрон, а завершали этот странный парад омега и бета. Браун не знал древнегреческого, но, как и Фонтен, подумал, что этими буквами начинаются слова, обозначающие по-гречески понятия, объединявшие собранные в ящиках материалы. Он выдвинул один ящик, другой, оба были набиты папками в таких же кожаных переплетах, как и бювар на столе. Эрнест наугад раскрыл одну папку и на титульном листе прочел: "Радость признательности. Первые опыты". Второй листок начинался с аннотации: "Март 1960 года. У Бертье. Ассистировала Милена Кошич. На испытании - Франсуаза Жюстен. Возраст - сорок четыре года. Профессия - консьержка в доме № 12 по улице Домбаль. Семейное положение - вдова. Гонорар за участие в опыте - сорок франков".
"Процесс, - читал дальше Эрнест. - Села в кресло, еще раз предупредив, что гонорар должен быть выплачен немедленно по окончании опыта. Спросила, будет ли больно. Мы успокоили ее, объяснив, что опыт совершенно безболезнен и безопасен, продлится несколько минут и гонорар будет выплачен тотчас же. Затем мы надели ей на руки браслеты с датчиками, а на голову - венец с присосками, естественно умолчав о том, что все это - и венец, и браслеты, и датчики - сплошной камуфляж для создания соответствующего настроения. Затем я вызывающе сказал Милене: "Включаю!" Милена за ширмой ответила: "Есть!" Тотчас же между нами состоялся следующий (заранее сочиненный) разговор:
Я. Следите за экраном.
МИЛЕНА. Полосы и пятна.
Я. Цвет?
МИЛЕНА. Голубые сочетания спектра.
Я. Форма?
МИЛЕНА. Не резко выражена. Полусфера.
Я. Заканчиваем.