- Хорошо, авва, - машинально сказал я, запихивая в рот последние крошки хлеба и запивая их последним глотком воды. И тут же поправился: - Хорошо, Феодосий.
- Подкрепился? Пойдём принесём воды. - Источник от нас далеко. Почти пять поприщ.
- А сколько это - поприще?
- Тысяча больших шагов.
- Пять километров, что ли? Пройти, чтоб принести воды? И назад - пять?
- Мы можем сходить два раза. У меня есть ещё один кувшин.
- Два раза?
- Что тебя так пугает? Ты крепок. Силен.
- Нет, ничего.
Кувшин был неудобен и тяжёл. Тяжёл, даже когда пуст. Мне оставалось только вздохнуть про себя.
Когда мы ступили на тропу, солнце уже стояло высоко и чувствительно припекало.
- Прикрой голову наголовником, - сказал мне Феодосий.
Он и сам так сделал. У одеяний сзади болталось что-то вроде капюшона.
- Это от жары? - спросил я.
- Это чтоб не смотреть по сторонам.
- А почему не надо смотреть по сторонам?
- Чтобы ничто не отвлекало от молитвы. И ты попробуй молиться.
- Как?
- "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного". Старайся при этом разумом понимать, о чём просишь, а просить - всем сердцем. Эта молитва называется Иисусовой. Понял?
- Да.
А что я мог ещё ответить?
Глава 12
Солнце жгло. Дышать было трудно. Я и так уже забыл, когда спортом занимался, а тут ещё эта новая, такая занудная головная боль. Не очень сильная, но безостановочная.
Феодосий же прыгал по камням, как молодой олень. При свете дня я лучше рассмотрел его. Всё-таки ему было не сорок, а шестьдесят. Ну, может, чуть меньше.
Волосы и борода почти сплошь седые. Черты лица суровые, но не лишённые приятности, доброты. Глаза - светло-карие, почти всегда опущенные к полу. Но если взгляд вдруг поднимался от пола и упирался в меня - по спине бежали мурашки.
Странный человек. Странные отношения возникли между нами. Если можно назвать это отношениями. Вроде бы он полностью отвергал меня. Я был ему чужд, это чувствовалось. Но в то же время меня просто притягивало к нему. Тянуло, как на аркане, особенно после того как он назвал меня по имени и после того, как он назвал меня младенцем.
"Всевлаад, младенец".
Кто называл меня младенцем? Отец, мать... О Господи! Иисусе Христе... как там... Сыне Божий... какое длинное предложение! Сыне Божий, помилуй меня, грешного.
Грешен, конечно! Но не так уж и грешен. Не убил... ну да, не убил. Это, кажется, из десяти заповедей. А что там ещё? Не помню. Ничего не помню.
"Господи! Иисусе Христе! Сыне Божий..."
Что такое! Зачем я повторяю это, как попугай!
"Сыне..." Отец мой рано умер, от рака. Ему было около пятидесяти, а я на втором курсе учился... нет, на третьем... Инженеришка-папашка. Всё давил на меня амбициями. Всё ругал, всё говорил, что я не такой, как надо. А сам какой был? Выше замначальника цеха не прыгнул.
"Господи! Иисусе Христе!" Мама... и хотел бы прослезиться, да не могу. Наверно, у меня слишком высокие запросы. Наверно, я мечтал, чтоб мама у меня была народной артисткой, а не рядовым бухгалтером. Я так и не простил ей, что она не народная артистка.
У отца и матери тоже имелись высокие запросы. Но, поскольку сами они ничего не смогли добиться, все их запросы и амбиции переместились на бедного меня.
Они оба, и мать и отец, желали, чтоб я стал идеальным и продвинулся дальше их. Продвинулся - как? По должности? По деньгам? Нет, нет, не только! Как же ещё? Как-то ещё! Чтоб их распирало от гордости, что у них такой сын!!!
А я - не хочу никуда продвигаться. Я попробовал - и вернулся назад! И я застрял! Мне плохо! Фигово!
Вся моя жизнь летит коту под хвост. Я застрял.
- А-а-а-а...
Я застрял. В камнях.
Я не мог больше продвинуться дальше. Сандалии скользили. Ноги болели. Спина болела. Голова болела.
Да что я - нанялся тут ходить, с этим кувшином?! Воду ему таскать! Он что, думает, я буду его обеспечивать? Да кто он такой? Откуда он вообще свалился на мою голову? Что тут, вообще, происходит?
Я сел на более-менее подходящий камень и позвал идущего впереди:
- Феодосий!
Он не отвечал мне и удалялся всё дальше. Тогда я заорал:
- Феодосий, ёлки-палки! Я не могу больше! Подожди!
После третьего окрика он обернулся и медленно пошёл обратно ко мне. Снял с плеча кувшин, присел рядом.
Глава 13
- Что ты вопишь? - спросил он.
- Я не желаю, чтоб ты грузил меня своими кувшинами и своими молитвами. Сам таскай свою воду! Я не желаю здесь оставаться, слышишь! Если ты как-то меня сюда притащил, изволь отправить меня обратно!
- Божия воля на то, чтоб ты оказался здесь.
- Ну зачем мне такой Бог, Который...
- Остановись, - перекрестился монах. - Святые отцы говорят: "Если ты в гневе плюёшь на небеса, плевок всегда падает тебе на голову".
Что я должен был ответить? Может, мне надо было побиться лбом о камни? Я замолчал. Молчал и монах.
Мне надоело молчать, и я задал вопрос:
- Скажи, зачем всё это?
- Что?
- А ты не понимаешь?
Феодосий сделал жест в сторону пустыни:
- Это - Божий мир. Я благодарю Господа за него. Всякий день и всякий час. Чудо жизни. "Всякое дыхание да хвалит Господа".
- Тоже псалом?
- Да, сто пятидесятый.
- Ты что, их все знаешь?
- Да.
- А как? Учил?
- Учил... Духом.
- Это как?
- Это так, как я узнал про тебя.
- Непонятно.
- Раз непонятно - значит, не пришло время понимать.
- Да ладно тебе! И вообще, я тебя не о том спрашивал.
- О чём ты спрашивал?
- Зачем ты живёшь в пустыне? Я там, у себя, изнемогаю от одиночества и не знаю, как найти выход. А ты закрываешь голову капюшоном, чтоб я не потревожил твое одиночество.
- Не только ты. И камень может потревожить одиночество. Одиночество - дар Божий.
- Дар? Мы что, говорим о разных вещах?
- Вероятно. Ты отдохнул?
- Нет, постой! Ты сам сказал, что я на тебя свалился по Божьей воле. Дай-ка я уж понарушаю твоё одиночество!
- Тебе не откажешь в разуме, - чуть улыбнулся Феодосий.
- Ну, хоть что-то, - парировал я.
Нет, не так уж он сух, этот авва. Правда, язык мой не поворачивался так называть моего спутника. Отец, он и в Африке отец.
- Почему ты здесь, в пустыне?
- В пустыне познаётся сила Божия и немощь человеческая. Ученик не больше своего Учителя.
- Кто же твой учитель?
- Иисус Христос. Он удалялся в пустыню на сорок дней. Постился в пустыне и молился.
- Он - на сорок дней. А ты - на всю жизнь? Зачем? Если уж на то пошло, хватило бы и сорока дней.
- Он - Бог. Я - грешный человек. Чтобы мне выжечь из сердца всё нечистое, мне может не хватить и жизни.
- И как же ты выжигаешь всё нечистое?
- Молитвой и постом. Постом и молитвой. Сказал Великий Антоний: "Кто живёт в пустыне и в безмолвии свободен от трёх искушений: от искушения слуха, языка и взора; одно только у него искушение - в сердце".
- Ну извини, что тебе пришлось со мной разговаривать. Я этого не хотел.
- На всё - Божия воля.
- И много лет ты ни с кем не общался?
- Много или мало - Богу ведомо.
- Ну ты даёшь. Значит, ты считаешь, что таким варварским способом можно выжечь из человека всё нечистое?
- С Божией помощью. Только Бог знает, какая мера человеку доступна. Но человек при этом должен делать всё, что может.
- Ну ты и крут.
- А тебя борет лень. Вставай. Бери кувшин и пойдём за водой. Если твоё внутреннее устроение вгоняет тебя в тоску - значит, оно никуда не годится.
- Да ладно тебе! - сказал я. А сам подумал: "Вот только в египетской пустыне мне ещё не хватало нравоучений!"
Я показал монаху красные полосы на моих ступнях от врезавшихся в них ремней:
- Натирают твои сандалии.
- Тогда перемещайся по воздуху, - пожал плечами авва.
- Как?
- Духом.
Мне показалось, что он опять улыбается. Я поднял голову от сандалий и увидел его спину, чуть согбенную, и его голову, покрытую капюшоном.
Глава 14
Опять он меня учит!
- Не пей много, - сказал Феодосий. - Трудно будет идти назад. А ещё через ненасытное чрево много нечисти проникает в человека.
Я всё-таки напился из источника. Выпил, сколько влезло. Феодосий же сделал только несколько глотков.
Наполненные кувшины стояли в тени плодового дерева. Плоды были безнадежно зелены.
- Что это за дерево? - поинтересовался я.
- Смоковница. Не ешь, слишком зелена.
- Не пей, не ешь... - сказал я и сорвал несколько плодов. - Или ты думаешь, что я насытился куском хлеба?
- Думаю, что не насытился.
- Ладно. А вдруг я завтра вернусь обратно и забуду тебя, как кошмарный сон?
- На всё - воля Божия. Но поскольку я тебя уже знаю, хочу, чтоб ты сам почувствовал, что призван к Богу и к покаянию. Хочу я, чтоб спаслась твоя душа. Понимаешь?
В голосе Феодосия прозвучали такие нотки, что заставили меня остановить процесс жевания.
- А как я пойму, что призван?
- Скажу тебе, как учил Антоний Великий, пустынник. Знаешь о нём?
- Нет.