Мы засобирались домой, но Нильс устал и не мог идти. Тогда я сбегал в дом для престарелых за креслом на колесах. Мы усадили дедушку и покатили назад, а он всю дорогу насвистывал.
- Ну как, научился свистеть? - спросил Нильс Берру.
- Не совсем…
- В следующий раз покажешь, как у тебя выходит.
- Ладно. Обещаю.
После того вечера я долго не встречал Берру. Но как-то раз набрел на него: он сидел под деревом и старательно складывал губы трубочкой.
- Пошли, проведаем дедушку, - предложил я.
- Нет, сначала я должен научиться свистеть.
И он снова принялся надувать щеки. Я ушел – пусть себе упражняется.
Тренировки заняли несколько недель.
Наконец, когда похолодало и пожелтели листья на вишне в саду Густавссона, Берра вдруг объявился. Глаза усталые, но счастливые. Он двинул меня кулаком в плечо.
- Пошли к дедушке!
Он бежал всю дорогу, до самой нильсовой двери.
- А вот и я! - крикнул Берра, распахивая дверь.
Но комната была пуста.
Не было ни золотых часов, ни чучела птицы, ни фотографии тетеньки в синей шляпе.
Кровать была застелена. В комнате пахло мылом.
- Странно, - сказал я. - Может, он в парке.
В парке пели птицы. И чудесно пахло. Но дедушки нигде не было. Тогда мы пошли в столовую. Там нас заметила тетя Тора.
- Хотите кофе, мальчики? - предложила она.
- Нет, - ответил Берра. - Мы ищем дедушку.
Тетя Тора встала. Вытерла рот салфеткой. Положила руку Берре на плечо.
- Его здесь больше нет, - сказала она. - Он покинул нас.
- Может, он заблудился? С ним это случается, - предположил Берра.
Тетя Тора обняла Берру за плечи. Она сказала, что дедушка теперь на небе, что в субботу с ним можно будет попрощаться в часовне.
Берра был ужасно раздосадован. У него даже слезы навернулись на глаза. Он вырвался из ториных объятий.
- А я как раз научился свистеть! - крикнул он и пнул камень носком ботинка.
В субботу поднялся сильный ветер. Он гудел в кронах деревьев. Высоко в небе летели облака.
Берра зашел за мной. Он был в нарядной яркой рубашке, а волосы причесаны и приглажены.
- Пошли, простимся с дедушкой, - сказал Берра.
Но прежде мы пробрались в сад Густавссона и сорвали там самую красивую розу.
Перед часовней стоял похоронный автобус. Внутри уже все началось. Один дедушка играл что есть сил на органе. А на скамье сидели тетя Тора в черном платье, медсестра и еще кое-кто. Все смотрели на белый гроб, что стоял посреди комнаты.
- Сядем здесь, - сказал Берра. - Здесь хорошо видно.
Мы сели на скамью у самой двери. Когда смолкла музыка, появился священник и произнес речь. Очень короткую.
- Нильс был счастливым человеком. Особенно в конце жизни, - сказал священник. - Мы все любили его. Он не был одинок, хоть у него и не было родственников.
Тут Берра поднял руку и взмахнул ею так, что все обернулись.
- Он же был мой дедушка!
Потом все стали подходить к гробу и класть цветы. Мы с Беррой подошли последними. Поклонились. И Берра положил густавссонову розу на самый верх.
Я потянул его за руку, но он остался стоять у гроба.
- А теперь я посвищу! - объявил он.
Берра свистел, и его свист разносился по всей часовне.
Он свистел "Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?"
- Ну как? - поинтересовался Берра, когда мы вышли на улицу.
- Здорово! - признал я. - Можешь быть доволен.
- А я и доволен.
Мы стояли на ветру и смотрели, как два дяденьки в черных перчатках вносили гроб в автобус.
- Что ж, по крайней мере, нам было весело вместе, - сказал Берра.
Автобус уехал. Мы махали ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
- Ну, что теперь будем делать? - спросил я.
- Пойдем запустим воздушного змея. Сегодня ветер подходящий.
Сикстен
Ночной автобус
Сикстен спит. Над его кроватью висит мамина фотография. В комнате темно и тихо. Луна смотрит с высоты на зеленый дом на улице Руссинвеген.
А где-то вдалеке по пустынным улицам мчит ночной автобус. За рулем - папа Сикстена. Он смотрит на часы, а затем переводит взгляд на фотографию сына, приклеенную на стекло.
Вот он тормозит автобус у края дороги. Нет, это не остановка. Просто рядом телефонная будка.
- Извините, - говорит папа в микрофон, - я на минутку.
Берет кошелек с мелочью и выходит из автобуса. Но когда он подходит ближе, оказывается, что телефон занят. В будке стоит длинноволосая женщина. Она привязала собаку снаружи и все говорит и говорит, словно наговориться не может. Папа Сикстена наклоняется и расстегивает собачий ошейник.
- Ну-ка - беги! - шепчет он псу.
Пес срывается с места, а папа поднимает пустой ошейник и тихонько стучит билетным компостером по стеклу.
В квартире Сикстена раздается звонок. Телефон звонит довольно долго. Не так-то легко разбудить мальчика.
Но наконец Сикстен откидывает одеяло. Он бежит через комнату. По валяющимся на полу носкам, рубашкам и трусам. Мчится по коридору и влетает в кухню - там стоит телефон.
- Привет, - запыхавшись, говорит он.
- Привет, - отвечает голос в трубке. - Это я!
- Знаю.
Сикстен сразу догадался, что это отец. Он звонит каждый раз, когда дежурит в ночную смену, и сын остается один дома.
- Ты что, не спишь? - спрашивает папа.
- Сплю.
- А со спичками не играешь?
До чего только не додумается папа, пока сидит за баранкой автобуса! То волнуется, не решил ли Сикстен поджечь дом, а то боится, что мальчик забыл запереть дверь и в квартиру ворвались грабители.
Папа всегда готов к худшему.
- Вроде нет, - отвечает Сикстен. - Вообще-то я спал.
- Молодец! А помнишь, что я тебе говорил о незнакомых людях на улице?
- Угу. Не волнуйся.
Сикстен берет ручку. Он рисует молнию на листке бумаги, который лежит на кухонном столе.
- А вот еще я подумал, - начинает папа и вдруг останавливается на полуслове. - О чем же я подумал?
- О конфорках, - подсказывает Сикстен.
- Ага, - радостно подхватывает отец. - Я их, конечно, выключил, но все же мне не следует оставлять тебя по ночам дома одного.
- Пустяки! - успокаивает его Сикстен. - Мне нравится быть одному. Кстати, мама звонила.
- Я тебя люблю, - говорит папа. - А теперь мне пора в автобус. Спокойной ночи.
Но Сикстену не так-то просто заснуть. По крайней мере сразу.
Он сидит в папином боксерском халате за кухонным столом. Скомкав листок с нарисованной молнией, кладет его на сковородку. Поджигает. Смотрит, как разгорается пламя. Здорово!
Здорово, когда целая ночь в полном твоем распоряжении.
Когда листок догорает, Сикстен кладет сковороду в мойку и тщательно ополаскивает.
Летнее солнце и шерстяные носки
Папа кричит, что завтрак готов. Сикстен разглядывает носки. Когда-то они были белыми.
- Иди скорее! - торопит папа.
- Сейчас, - откликается Сикстен и морщит нос: чистой одежды не осталось совсем. И получистой тоже. С тех пор как сломалась стиральная машина, вся летняя одежда постепенно кончилась.
Папа никак не соберется починить машину. После того как уехала мама, у папы все из рук валится. Вот и стиральную машину он разобрал, разложил детали на газете в ванной, а что дальше - неизвестно.
Все тонкие рубашки в пятнах. Последние джинсы Боббо залил ему в школьной столовой соусом.
Да, нелегкая задачка!
Когда Сикстен наконец появляется в кухне, папа уже завтракает. Он ест обстоятельно, как бывалый боксер, проработавший целую ночь - жареную грудинку с картошкой. Сыну он тоже положил изрядно - тарелку с верхом. Форменная водительская куртка висит на стуле. Жарко. Сквозь криво повешенные гардины солнце печет как ненормальное.
- Ну и погодка! - не отрывая глаз от тарелки, говорит папа. - Настоящее лето.
- Ага, - соглашается Сикстен. - Завтра, между прочим, последний день занятий.
Папа поднимает глаза. Смотрит на сына. Хмурится. Оглядывает мальчика с ног до головы.
- Нет, так не годится, - заключает он.
- Почему?
- Не по сезону.
На Сикстене лыжные брюки, такие тесные, что кажется, вот-вот лопнут, шерстяной свитер им под стать, на ногах - толстые серые шерстяные носки.
Сикстен усаживается за стол и поддевает вилкой кусок картошки.
- И что тебе не нравится?
- Да ведь лето на дворе! Жарища. Тебя же дразнить станут!
- Не станут, - отбивается Сикстен. - Все так ходят.
- Это в зимнем-то? - изумляется папа.
- Ну, да. Это модно. Не замечал? А все потому, что спишь днем. Ладно, все в порядке.
Папа улыбается и громко вздыхает. Вздох его похож на звук закрывающейся автобусной двери.
- Ну-ну. Наелся? Хочешь еще что-нибудь? - Папа с любовью глядит на сына, набившего полный рот картошкой.
- Яичницу бы, - выдавливает Сикстен.
Папа достает из холодильника яйцо, разбивает его о край сковородки и следит, как застывает белок. Сикстен тем временем быстренько перекладывает свою порцию на отцовскую тарелку и выскакивает из-за стола.
- Ну, мне пора!
- А яичница?
- Съешь сам.
В дверях Сикстен останавливается. Застегивает верхнюю пуговицу на штанах, глубоко вздыхает, напускает на себя счастливо-беззаботный вид и выходит на солнцепек.