Глава первая
Зажарив на ужин петушка, Архелия отправилась в сарай доить Березку. А еще нужно было наносить в большой оцинкованный таз дробленого ячменя да отрубей и залить кипятком - до утра все это набухнет, разомлеет, и будет поросятам славный корм. Кроме этого, девушку ждала еще одна работенка - отец попросил прикинуть, какую выручку получило фермерское хозяйство от мельничного производства за последние три месяца, не следовало ли поднять цену на муку. Архелия с числами всегда дружила, в десятом классе даже получила второе место на областной олимпиаде по математике. И мечтала поступить в вуз на финансово-экономический факультет. Но в этом году не получилось, помешало горе, случившееся в семье в конце июня - как раз после выпускного бала в школе…
С тех пор, как мать скоропостижно умерла от цирроза печени, развившегося вследствие гепатита, все домашние дела легли на плечи семнадцатилетней Архелии. Стирка, уборка, готовка, живность и огород - работать приходилось с утра до ночи. Да еще и отец повадился с просьбами - то одно ему посчитай, то другое. Бухгалтер в фермерском хозяйстве, конечно, имелся, но только один, точнее сказать - одна. Женщина эта, Клавдия Васильевна, была уже пенсионеркой, плохо видела, но отец менять ее не спешил. Попросил лишь немного понатаскать счетоводческому делу дочку, Архелию. Сказал: "Как подучишь, так и будет тебе¸ Васильевна, помощница. А я за науку тебе еще и приплачу". Бухгалтерша оказалась хорошим учителем, девушка - способной ученицей, и уже месяца через два она, как говорится, запросто сводила дебет с кредитом. Разобралась и с вопросами себестоимости, и рентабельности, и налогообложения да всяких обязательных платежей.
Архелии, несмотря на хроническую усталость, нравилось выполнять отцовы поручения. Что душа к этому лежала, а что понимала: все эти занятия - неплохая практика. Ведь Клавдия Васильевна уже заявила, что в следующем году, по осени уйдет на заслуженный отдых и станет опекаться правнуками, коих у нее двое. И, крути - не крути, никому иному, как Архелии придется становиться штатным бухгалтером их фермерского хозяйства. А учиться придется заочно. Да оно, видимо, так и лучше, потому как теория - это хорошо, а теория с практикой - просто замечательно.
Вечером Павло явился домой не в духе. Вошел в гостиную, искоса зыркнул на дочку и, не умывшись даже, поплелся на кухню.
- Жрать давай!
Архелия молча поставила на стол жестяный поднос с жареным петушком, кастрюльку с рассыпчатой гречневой кашей, которую отец обожал, и графин с прохладным взваром.
- Где хлеб?
Девушка взяла большую пшеничную буханку, отрезала от нее здоровенный ломоть и подала.
- Кушай! Приятного аппетита!
- С чего есть-то?
На краю стола, прикрытая белоснежной матерчатой салфеткой, стояла горка чистых тарелок, рядом с ней - ложки, вилки, несколько ножей.
- Да вот же! - Архелия отбросила ткань в сторону. - Может, тебе и супчика налить?
- Не надо…
Павло взял тарелку, бросил в нее несколько ложек гречки, часть петушиной грудки и принялся за еду. Девушка присела на табурет по другую сторону стола.
- Устал, батька?
- Угу! - буркнул отец, не поднимая головы. - На ферме поломался транспортер, пришлось повозиться…
- Ты что, сам ремонтом занимался?
Павло кивнул.
- А слесарь? Дядя Михайло, Грицай, куда подевался?
- Он сегодня не работал, - отец вяло махнул рукой с зажатым в ней куском хлеба. - Я его на крестины внучка отпустил. Праздник, понимаешь, сегодня у Грицая.
- Понятно! - вздохнула Архелия. - Ну, а Федька Ткачук, он куда подевался?
Павло поморщился, как будто вместо каши отправил в рот ложку тертого хрена.
- Выгнал я его! Вчера.
- Как выгнал? За что, батька?
Отец перестал жевать, отер рот тыльной стороной ладони и, потянувшись к подносу за крылышком, бесцветным голосом произнес:
- Он опять с перегаром пришел.
- Но не пьяный же…
- Может, и не пьяный, а только с похмелья, - пожал плечами отец. - Но случись чего с ним на производстве, кто станет разбираться в таких тонкостях? Скажут, что я допустил его к работе нетрезвого - и под суд!
Девушка нервно заерзала на табуретке.
- Да что может случиться с Федькой на ферме? Какие там опасности? Разве что корова хвостом ударит.
- Не скажи! - не согласился Павло, не спеша пережевывая кусочек мяса. - Федька ведь не только слесарь, он еще и электриком на ферме числился. Не дай Бог долбануло бы его током - хлопот не оберешься!
С минуту Архелия сидела, опустив голову, и молчала. Потом спросила:
- Батька, но ты же его потом восстановишь на работе? Восстановишь, да?
- И не подумаю! - хмуро изрек отец. - Я Федьку уже не раз предупреждал, чтобы приходил на работу трезвым. А он?
- Но ведь у Федьки трое детей и его Галка опять с пузом ходит, - напомнила девушка. - Если Федька не будет работать, семья с голоду пропадет. Ты же в селе единственный работодатель. А в райцентр не наездишься, да и нечем, сам знаешь, автобус ходит только по вторникам и воскресеньям…
- Будут жить со своего хозяйства! - Павло опять отер рот, на сей раз уже салфеткой, и потянулся к графину со взваром. - А где кружка?
- Да вот же, перед тобой! - Архелия указала пальцем на большую сиреневую чашку, стоявшую прямо посередине стола. - Батька, о каком хозяйстве ты говоришь? У Ткачуков, кроме десятка кур да поросенка, ничего нет. И огород у них маленький, да еще и неполивной. Ведь воду они себе не провели - не на что.
- Какое мне дело до этого? - нахмурил бровь Павло. - Пусть теперь Федька выкручивается, как хочет! Я что ль поил его?
- Не возьмешь Ткачука назад?
- Не возьму!
- Батька…
- Я своему слову хозяин! - громко произнес отец, хлопнув своей большущей ладонью по столу, и впервые за вечер поднял глаза на дочку. - И запомни на будущее: я в советчиках не нуждаюсь!
Павло посидел еще несколько минут, попивая взвар, потом поднялся, ополоснул руки под краном и ушел в гостиную, чтобы по своему обыкновению посмотреть перед сном телевизор. А девушка принялась мыть посуду.
Управившись, села подсчитать прибыль, полученную от мукомольного производства. Дело это оказалось не столь простым, как думалось вначале, и растянулось до полуночи…
Ложась в свою постель, Архелия вспомнила разговор с отцом. Она хорошо знала его упертый норов - хоть кол ему на голове теши, свое решение не поменяет… А это значит, что бедных Федькиных детишек ждут тяжелые времена. Малыши Ткачуков и так всегда ходили в обносках, а теперь, пожалуй, еще и недоедать будут…
Павло обычно вставал около шести утра, умывался, брился и, по-быстрому перекусив, бежал на работу. Выходных у него не было. Он мог позволить себе на денек остаться дома только в зимнюю пору и то, по сути, не отдыхал. Все куда-то вызванивал: то менял муку на горюче-смазочные материалы, то предлагал зерно в счет оплаты за минеральные удобрения и средства защиты растений, то искал оптовых покупателей на подсолнечное масло и крупы…
Теперь и Архелия, после безвременной кончины матери, стала подниматься вместе с отцом. Перво-наперво управлялась возле скотины, делала самые неотложные дела по хозяйству, а уже потом приводила себя в порядок - мылась, расчесывала свои черные слегка вьющиеся локоны и завтракала. Затем могла часик-другой заниматься, чем хотела - хоть читать, хоть смотреть телевизор, хоть сходить куда-нибудь, например, к подруге Зойке, жившей на другом конце их села Талашковки. А часиков в одиннадцать девушке нужно было опять закатывать рукава и приниматься за работу: доить Березку, кормить телку, бычка, свиней и птицу, убирать навоз из хлева, потом готовить ужин…
В это утро Архелия решила навестить старую Евдокию - родную тетку покойной матери, сестру бабушки Настасьи. Евдокия эта появилась в Талашковке совсем недавно - и месяца еще не прошло с момента ее приезда. Поселилась в опустевшей хате Настасьи. А та как раз уехала со своим мужем дедом Анатолием в областной центр, в Полтаву, точнее - не в саму Полтаву, а в пригород. Сын деда Анатолия - Григорий Одинчук - выстроил большую домину на берегу Ворсклы, но его холеная супруга не захотела бросать квартиру в центре. И получилось, что новостройка осталась пустой, незаселенной. Чтобы ее не растянули по кирпичику прыткие соседи, Григорий и попросил отца поселиться в новом доме вместе со своей Настасьей, на которой женился после смерти матери, Софьи Тарасовны. Старому Одинчуку, давным-давно пенсионеру, ничего не оставалось, кроме как согласиться. Он продал свою хату в Талашковке, погрузил вещи в фуру и вместе с женой отправился на новое место жительства. Настасья же свое жилище передала сестре - бабе Евдошке, которая никак не могла ужиться с невесткой и искала себе пристанище. Правда, ходил слушок, что невестка тут ни причем. Вроде как в том селе, в Юрасовке, где раньше обитала старая Евдошка, ее сильно невзлюбили люди. Невзлюбили настолько, что кое-кто даже обещал спалить ей хату. Попала же бабка в такую немилость из-за того, что, дескать, делала сельчанам разные пакости - за хорошую мзду могла навести порчу, наслать болезнь, приворожить какой-нибудь девахе парня, а то и приглянувшегося мужика, отвратив его от жены да малых деток.
Архелия не особо верила всем этим россказням. Баба Евдошка ей нравилась - веселая, говорливая, приветливая и хлебосольная. Девушка уже трижды была у нее в гостях и каждый раз угощалась чем-нибудь эдаким - драниками, гречаниками и отменным домашним пивом, которое получалось у старушки и хмельным, и пахучим, и вкусным-превкусным.