- Как они так хорошо сохранились? Такабаяси и Хираока пропали две недели назад. Мы вышли охотиться на него - а этот ублюдок, выходит, сидел тут… и точил их потихоньку.
- Соль, - ответил Сагара. - Он вымочил их в морской воде. Хорошо просолил. А потом подвесил в прохладном сухом месте.
- Откуда вы знаете? - спросил Пацек.
- А ты лизни, - предложил Коннор.
- Сам лизни меня в жопу, - ответил Пацек.
- Прекратить, - скомандовал Сагара. Голова у него раскалывалась.
- А вы никогда не ругаетесь, отче, - сказал Кинсби. - Правда, что в нихонго вообще нет ругательств?
- Да, - сказал Сагара, очень радуясь, что парни сменили тему. - Эти все слова, которые считаются руганью в других языках, у нас - просто слова.
- То есть… - проговорил Хаас. - Можно сказать… простите, отче - "жопа" или там "вагина" - и это просто нормальное слово?
- Да, - усмехнулся Сагара.
- "Вагина" - это и у нас нормальное слово, - Коннор застегнул мешок. - Но ты его забудь, новиций. Если хочешь дать вечный обет, особенно. Вон, Пацек уже забыл. Помнит только слово "жопа". Настоящий синдэновец.
- Я тебя когда-нибудь убью, недоносок, - Пацек сказал это уже не шутя.
- А ну, цыц! Урусай! - гаркнул на обоих Сагара. - А то посажу обоих на хлеб и воду.
От собственного крика в голову ударила боль.
- А если хочется ругнуться - то что вы делаете? - Хаас опять отвел беседу от опасной точки.
- Ну, есть разные способы… Можно перейти на латынь или на гэлик…
- А если человек не знает других языков?
- У нас есть несколько градаций вежливости. Можно просто использовать наигрубейшую форму. Например, я сказал сейчас - "урусай!". Это значит просто "шумно" - но сказано очень грубо. Или: на латыни можно сказать только - "они". Просто "они". А у нас не так. Когда я мысленного говорю "они", например, про жителей Минато, - я про себя говорю "аноката". Это вежливое "они". А когда думаю про Рива - я мысленно говорю "яцура". Это тоже самое "они", только грубое.
- А про нас? - усмехнулся Иван.
- Зависит от момента. Чаще всего - "карэра". Тоже "они" - не слишком вежливо, но и не грубо. Нейтрально так.
- Простите, что прерываю очень содержательную беседу, - сказал брат Аарон. - Но как там ребёнок?
- Температура упала, - ответил Кинсби. - Давление тоже нормальное. Цвет кожи улучшился, но обезвоживание всё-таки страшное. И он всё ещё без сознания.
- Что без сознания - это даже хорошо, - сказал брат Аарон. - Нервный стресс - это уже лишнее в наших обстоятельствах. Дайте ему мягкое снотворное. Сколько осталось раствора?
- Полфляжки.
- Ожидайте, пока не израсходуете всё. И держите меня на связи.
Кинсби переменил позу - сел, скрестив ноги. Наверно, затекли колени. Потом снял ги и бережно, слегка приподняв ребенка, просунул куртку под него.
- Одеяло, кажется, слишком тонкое, - пояснил он свой поступок.
- Ги тоже не толстая, - сказал Сагара, снимая свою. - Возьми.
- И мою, - Уэле скинул верхнюю одежду.
- Наверно, больше не нужно, - сказал Кинсби, прекращая общее шевеление. - Тут всё-таки холодно.
Что верно, то верно. Пока они двигались и были взбудоражены азартом поиска, холода никто не ощущал. Но стоило провести несколько минут почти неподвижно…
- Я почему-то всё думаю, - тихо сказал Хаас, - и не могу перестать… он тоже ел… вот это?
- А тебя колыхает? - огрызнулся Уэле.
Сагара вздохнул.
- Ни одни из нас, - сказал он, - не знает, что такое настоящий голод. Не пост, который мы держим по своей воле и знаем, когда он закончится - а голод, от которого нет спасения. Это адские муки при жизни. И я советую вам искренне, как ваш духовный отец… Нет, я вам приказываю как офицер: никогда не касайтесь этой темы с горожанами. Ни с кем. Ни при каких обстоятельствах. Вакатта?
- Да, - отозвались все почти сразу.
- Но… я просто… - Хаас потёр затылок. - Я слышал, что человек, который хоть раз в жизни попробовал, он уже не может без этого обойтись.
- Ерунда, - сказал Коннор. - Даже бакула не вызывает такого пристрастия с первого раза. Ни один наркотик. Я не думаю, что в человеческом мясе что-то особенное. Мясо как мясо.
- Ты так говоришь, будто знаешь… - скривился Пацек.
- Даже если допустить, - сказал Сагара, - что человеческая плоть имеет какой-то особо изысканный вкус… она не может быть вкусней любой другой изысканной пищи. Представьте самое вкусное в своей жизни - и спросите себя, готовы ли вы убивать ради этого. Вот и всё.
- Мой предки был людоед, - сказал Уэле. - Давно, на Старой Земля. Ел люди из-за то, что на их островах не хватал животных. Миссионеры научил их слову Божьему и животновождению - и они оставил этот обычай.
- Сдаётся, там не только Божьим словом отучали от дурной привычки, - сказал Пацек. - Там немного пуль добавили, а?
- Не без того, - спокойно согласился Уэле.
- На тех островах, откуда родом мои предки, - сказал Сагара, - есть еда, которую готовят из рыбы фугу. Рыба содержит токсин, который в мизерных дозах вызывает очень приятное онемение всего тела. Но если повар будет хоть немного небрежен, если он плохо обработает рыбу - гурман рискует умереть. Есть присказка: "Кто ест суп из фугу - тот дурак. Кто не ест - тоже дурак". Про эту рыбу тоже говорят, что раз попробовав её, уже нельзя отказаться. Но это неправда. Я пробовал. Было вкусно, и тело приятно так будто исчезало… И было очень щекочущее ощущение игры со смертью: пройдёт это онемение через минуту - или усилится, будет паралич дыхания, и я умру? Вкус рыбы - это не главное. Люди снова и снова возвращаются к фугу ради этого щекочущего ощущения.
- Вот балбесы, - качнул головой Коннор.
- Но ведь… людоед так и смог остановиться, - не сдавался Хаас.
- Думаю, дело в том же самом, - ответил Сагара. - В ощущении власти над жизнью и смертью. В сознании того, что ты - выше других людей. Что они - звенья твоей пищевой цепи. Или в примитивной вере, что, поедая человека, ты поглощаешь его добродетели, достоинства…
- Но он же не мог в такое верить? - Гван сдвинул брови. - Или… мог?
- Когда судьба обрушивает на человека испытания выше его сил… когда обстоятельства требуют бесчеловечности… не все могут бороться. Тот несчастный сошёл с ума - но даже для нормальных людей в экстремальных обстоятельствах границы дозволенного ползут вниз. Давно, ещё до Эбера, заметили, что сознание человека цивилизованного на войне становится очень похожим на сознание дикаря. Люди начинали верить в такие вещи, которые сами же в мирное время считали бессмыслицей.
Все замолкли и долго молчали. Вдруг Кинсби спросил:
- Отче, а как с нами?
- Извини?
- Ну… в экстремальных обстоятельствах. Вы же видели нас. Вы принимали наши исповеди. Наше сознание - оно как? Тоже приближается к сознанию дикаря?
Сагара долго размышлял, прежде чем ответить:
- Да. Иногда. Точно так же, как и мое.
- А как это заметить в себе?
Сагара снова подумал.
- В такие минуты мир становится очень простым и понятным. Как будто раскалывается надвое: вот свои - вот чужие. Это - хорошие парни, это - выродки. Я, естественно, хороший парень, а выродкам вообще незачем жить. Иногда это не так уж и плохо, на самом деле. Иногда это просто помогает выжить - потому что в бою лишняя рефлексия - это смерть. Но это так удобно и соблазнительно, что некоторые начинают жить с этими принципами и вне боя.
- Простите отче, - сказал Кинсби. - Раствор уже закончился.
Сагара включил карту и переключил каналы.
- Шелипоф, где ты?
В наушнике громко вздохнули.
- Только что я был в сладком краю снов, но кто-то меня безжалостно оттуда выдернул в грешный мир.
- В этом грешном мире в семнадцатом-дэ квадрате есть колодец. Веди машину туда и жди нас.
Через несколько минут все были на поверхности. Чёрный город вокруг них понемногу таял, но в просветы между стенами и окна просачивалось небо. Шёл мелкий дождь. Уэле внес ребенка в десантный модуль и положил на колени Кинсби, который сел первым.
- Он ещё не разу не пописал, почему? - спросил он беспокойно.
- Обезвоживание, - пояснил Кинсби. - Пока он не компенсирует себе всю жидкость…
- Ага, понял, - Уэле сел. - Эй, Шел, глянь здесь. Он хорошенький, правда?
- Как обезьянка, - Шелипоф сразу развернулся к сидящим. - Ну ладно, ладно. Хорошенькая обезьянка.
Сагара не стал сдерживать смех. Мальчик действительно выглядел страшновато - волосы сбиты в сплошной войлок, худое лицо из-за недостатка влаги действительно слегка сморщилось, как обезьянье - но он всё равно был хорошенький, потому что живой. И Сагара, несмотря на всю усталость и холод, чувствовал себя счастливым. Остальные тоже выглядели так, точно каждый высидел яйцо.
- Все в сборе, - Коммандер закрыл за собой люк. Шелипоф повёл машину к океану.
- Как думаете, господин медикус, сколько ему лет?
- Не знаю, - чуть испуганно ответил Кинсби. - Может, четыре, может, шесть… Я не очень хорошо разбираюсь в детях.
- А вон горожане, - Шелипоф подал звуковой сигнал, и люди, оглянувшись, расступились, чтобы пропустить модуль. - Снова идут за своими слизняками. Зачем им слизняки, сюда же навезли гору еды?
Действительно, улицей тянулась вереница темных фигур - точно процессия теней.
- Они хотят что-нибудь делать, - сказал Сагара. - Им это нужно, чтобы не утратить смысл существования. Шел, останови.
- А, увидели городского старосту, своего дружбана, - Декурион остановил модуль.
- Я на два слова, - Сагара открыл люк и вышел к господину Ито. - Доброе утро, сэнсэй.