Нет, не повинуется рука, язык не в силах вымолвить обыкновенные слова, вроде: "Согласен, Левка. Без дружбы, действительно, у нас ни черта не получится. Предупреждали тебя, но ты не послушал. Потому и виноват, сам это дело признал. Ну, да ладно, замнем на сей раз. Прощаю великодушно. А теперь расскажи, чем закончился разговор насчет голубых судаков". Ясно, хоть и корил Митяй "инспектора" за его постоянные вмешательства в чужие дела, но не мог же он не заинтересоваться, к чему привела Левкина активность в защите первородного цвета речных обитателей. Женя справедливо сказал: "Делай выводы".
Лева ждал, тихонько насвистывая, уверенный, что инцидент исчерпан. Митяй покорится логике вещей и силе убеждения, пробурчит что-либо невнятное и грубовато пожмет его руку.
- Самолюбие и гордость присущи каждому человеку, - солидно заявил Лева, не дождавшись выводов Митяя. - Я сейчас, как видишь, поступился ими. А тебе нужно бросить свою привычную амбицию. Не ахти какое прелестное свойство характера!
Увы, Лева рано торжествовал. Митяй обиделся всерьез: выходит, Левка не понял своей вины, он даже издевается. "У него, как и у всех людей, самолюбие, а у меня амбиция". - И Митяй, круто повернувшись, зашагал в свою каюту.
Лева растерянно посмотрел ему вслед, в отчаянии стукнул кулаком по барьеру и засеменил в противоположную сторону.
Сложная задача стояла перед руководителем группы Женей Журавлихиным. Конечно, пользуясь предоставленным ему правом, он должен был сейчас же принять меры: вызвать ребят в кабинет, то есть в свою одноместную каюту, выяснить причины разногласий, произнести прочувствованную речь о необходимости строжайшей дисциплины и, памятуя о пользе самокритики, признаться перед коллективом в своей "мягкотелости", о чем весьма убедительно говорил сегодня утром Митяй.
Но вряд ли это поможет делу. Ребята подчинятся авторитету Журавлихина, протянут руки друг другу и… разойдутся в разные стороны. Женя в этом не сомневался, вспоминая свой небольшой опыт воспитательной работы, когда был пионервожатым. Правда, восемнадцатилетние комсомольцы давно уже не пионеры, не дети и мыслят совсем иначе, но Женя знал, что еще многое осталось в них от детской непосредственности. Они могут ссориться и тут же мириться - ребятишки.
"Так не лучше ли оставить все как есть? - думал Журавлихин, глядя на меняющиеся берега. - Ссора обязательно закончится миром и без участия "старших наставников". Митяй страшно злится, когда его поучают. Пусть ребята успокоятся…"
Он облегченно вздохнул, как бы соглашаясь с принятым решением, и, провожая взглядом цветущий луг, увидел рядом с собой пассажира огромного роста. Его крепко посаженная седеющая голова чуть ли не касалась крыши палубы. Иногда он высовывался за борт, отчего стукался о низкий карниз. Обтекаемая, прижатая к воде форма глиссирующего теплохода явно не была рассчитана на пассажиров такого роста.
Человек этот был одет в мешковатый светлый костюм, который раздувался от ветра, что еще более подчеркивало солидную полноту мощной фигуры. Женя украдкой наблюдал за ним и, как всегда, чувствовал симпатию к таким вот людям, прочно стоящим на земле. В выражении его резко очерченного лица была твердая определенность видавшего виды путешественника, спокойствие и уверенность, что никакие ветры не сдвинут его с этого места.
Гладко выбритый подбородок, губы, сложенные в добродушную улыбку, карие глаза, спрятанные под красноватыми нависшими веками, - вот примерно и все, что могло служить дополнением к внешнему облику пассажира, которого сейчас рассматривал Женя.
- Изучаете? - вдруг спросил он, поворачиваясь к студенту всем своим огромным корпусом.
Вопрос оказался столь неожиданным, что Женя растерялся, смутился, теплота его сразу покрасневших щек постепенно, точно волнами, расходилась по телу до самых пяток.
- Понятное смущение, - сказал пассажир с видимым сочувствием. - Однако напрасное.
Он говорил не спеша, как многие волжане, выделяя букву "о", говорил весело и не принужденно, отчего у Жени стало спокойно на сердце и краска почти исчезла с лица.
- Я ведь тоже не без греха, - словоохотливо продолжал пассажир. - Пока ваши товарищи ссорились, изучал некоторые особенности молодой человечьей породы… Нет на земле ничего интереснее! Вы смотрели на берег, на зелень, цветочки, облака, а я - на вас.
- Скучное зрелище! - Журавлихин уже оправился от смущения.
- Правильно изволили заметить. Скучно и обидно бывает человеку, особенно моего возраста, когда он видит, как хорошие, серьезные ребята выдумали себе драму и смешно пыжатся в главных ролях.
- Но вы не знаете ее содержания.
- Все понял из первого действия.
- А не думаете ли вы, что эта сцена вовсе не рассчитывалась на зрителей?
- Тогда, может быть, на друзей? - добродушно спросил странный пассажир. Он все более занимал Женю.
- Не понимаю.
- И это верно изволили заметить. Многого не понимаете. Я вовсе не собираюсь оставаться равнодушным зрителем. Придется вмешаться.
- Ни я, ни мои друзья этого не просили.
- Согласен.
- Тогда ваша позиция по меньшей мере странна. Не каждый потерпит, чтобы в его личные дела вмешивались посторонние люди.
- Все верно. Но я говорю не о каждом, а о вас - советских студентах, комсомольцах. Кстати, сами же соглашались с доводами своего товарища: нельзя, мол, стремиться к одной общей цели, отвернув друг от друга физиономии. Эх, ребятки, не понимаете вы, как обидно глядеть на эту мышиную возню… Столько настоящих дел, а вы тут Гамлетов разыгрываете!
- Итак, каков же вывод? - иронически спросил Журавлихин.
- Привести их сюда.
Женя уже не скрывал улыбки:
- Это приказ?
- Если хотите - да.
- По какому праву?
- По праву советского гражданина и старшего товарища. Этого вам достаточно?
Журавлихин медлил с ответом. "Старший товарищ" явно злоупотребляет своим правом.
В осторожных выражениях Женя это ему высказал.
- Вы мне, ей-богу, нравитесь, - рассмеялся собеседник. - Чудесная непосредственность и уйма заблуждений! Будем знакомиться. - Он протянул руку: - Профессор Набатников Афанасий Гаврилович. Физик.
Женя робко пожал его горячую ладонь и назвал себя. Беседа оживилась. Профессор говорил, что для него не так уж важно прекратить ссору двух задравшихся петушков. "Чепуха все это, милый друг, чепуха". Но разве можно мириться с явным несовершенством характеров? Нельзя же в коммунистическое общество тащить с собой груз старых привычек и, что не менее вредно, скверный характер.
- Хлам надо оставлять на старой квартире, дорогой друг, - заметил Набатников.
С этим, конечно, соглашался Женя, но не мог пожаловаться на плохое воспитание. Еще бы! Школа, комсомол, пример старших…
- Все равно мало, - сказал профессор. - Каждый настоящий человек должен заниматься вашим воспитанием.
- Именно моим?
- Да, и вашим. Не могу видеть равнодушных людей. Идет по улице двенадцатилетний малец и важно дымит папиросой. Не всякий обратит на это внимание. Скажем, и вы в том числе.
- А что же вы делаете?
- Ничего особенного. Беру у него изо рта папиросу и бросаю в урну. Надо, чтобы так поступали все. Конечно, это не единственный способ борьбы с курением ребятишек, но, поверьте, очень простой и действенный.
С интересным человеком встретился Женя. В Набатникове сочетались резкость и прямодушие. Он не поучал, а попросту делился опытом большой прожитой жизни, и это доставляло ему удовольствие, - так, во всяком случае, казалось Жене. Впрочем, он не ошибался.
- Это, так сказать, к вопросу о равнодушии. - Набатников достал большой цветной платок, вытер вспотевший лоб. - Теперь докладывайте - и, главное, без утайки, - что же случилось с вашим аппаратом.
Журавлихин не мог, да и не хотел отступать. Профессор Жене понравился. Он смотрел на него с восхищением, как всегда при встречах с интересными людьми.
Стараясь не отвлекать внимание Набатникова второстепенными деталями, Женя рассказал ему о пропаже аппарата, о том, как тот попал на Химкинский вокзал, а потом и в Горький. Чувствуя интерес профессора, Женя подробно изложил особенности устройства "Альтаира" и уже перешел к вопросу его применения.
- Погодите, милейший! - перебил Набатников. - Какой у вашего "Альтаира" объектив? Широкоугольный? То есть я хочу спросить, захватит ли он панораму? Ну, скажем, вид горного хребта?
Женя пояснил, что объектив аппарата можно заменить на любой. Это вполне удовлетворило Набатникова, и он пожалел, что раньше не подумал о передатчике вроде "Альтаира".
- Не учел, что именно такой еще нужен. Теперь уже поздно. Обидно… - Но вдруг оживился: - Впрочем, вот какое дело. Одолжите нам аппарат на денек-другой…
Просьба Набатникова радостно взволновала Женю. Мало ли для каких опытов понадобился профессору "Альтаир"! Уже представлялось, что аппарат выходит на широкую дорогу, что будущее его огромно. Но Женя сразу сник и лишь развел руками:
- Его еще нет.
- Найдите, - спокойно сказал профессор. - Конечно, если не перессоритесь окончательно.
На вопрос, далеко ли он едет, профессор ответил, что у него выдалось свободное время, решил отдохнуть и, главное, посмотреть Волго-Донской канал. Потом прямо из Ростова вылетит к месту командировки.
- А вы куда направляетесь? Где решили выходить?
- Ничего неизвестно, признался Женя упавшим голосом. - Все зависит от будущих передач. Они и подскажут. На всякий случай билеты взяли до Куйбышева. Возможно, выйдем у Жигулей. Там высоко - триста метров. Для нас это самое важное.
- Занятное, весьма поучительное путешествие! - Набатников быстро оглянулся и заметил Усикова.