Все это было чересчур неубедительно. Ни Женя, ни тем более Митяй не принимали во внимание его оправданий и клятвенных заверений на будущее. Участь Левы была предрешена.
Митяй категорически потребовал жесткой дисциплины в "поисковой группе". Он не побоялся выступить против начальства, то есть Журавлихина, и в порядке суровой критики говорил о его мягкотелости, слабом руководстве подчиненными, преступном попустительстве сумасбродным действиям товарища Усикова, настаивая, чтобы этот индивидуалист беспрекословно подчинялся воле коллектива, иначе его следует немедленно же отправить в Москву с вечерним поездом. Пусть тогда "инспектор справедливости" отчитывается перед всем научным обществом и требует для себя справедливой кары. Оратор заявил об этом твердо, безапелляционно, и в голосе его чувствовался металл.
Как же путешественники оказались на палубе "Горьковского комсомольца"?
Не найдя попутной машины, они вынуждены были ждать утреннего поезда. Каждый час Женя включал телевизор, однако на экране нельзя было ничего разобрать. Вероятно, теплоход, где находился "Альтаир", уже подплывал к Горькому.
Будто назло, поезд запаздывал. Усиков старался загладить свою вину: бегал к диспетчеру, узнавал причины опоздания, мчался к семафору, чтобы оттуда, от поворота, различить желанный дымок паровоза. А потом, помогая Митяю складывать антенну, вызвался носить чемодан с телевизором до самого конца путешествия.
Все старания "бывшего друга"- только так Митяй называл его мысленно - принимались как должное. Отныне рабская покорность Левки могла быть единственно приемлемой формой его поведения.
Перед самым отходом поезда Женя еще раз включил телевизор и заметил смутные очертания неподвижного берега. Вполне возможно, что теплоход уже стоял у горьковской пристани. Пройдет каких-нибудь два часа, он отправится дальше, и тогда его, конечно, не догонишь.
В Горьком уже не застали теплохода. Об этом красноречиво напоминали пустой экран и расписание в речном порту. За последние три часа от здешних дебаркадеров отправились вниз по Волге шесть теплоходов: три "писателя" - "Пушкин", "Радищев", "Короленко", и три "академика" - "Академик Павлов", "Академик Вавилов" и кто-то еще. Большинство теплоходов скорые. Последнее обстоятельство не на шутку обеспокоило Журавлихина. Исчезла надежда перегнать их, чтобы где-нибудь подальше ждать на одной из пристаней. Ведь это был чуть ли не единственный способ найти "Альтаир".
Круг постепенно сужался. Теперь студенты знали, что аппарат надо искать только на шести теплоходах, а не на всех судах - пароходах, буксирах и баржах, вышедших из Москвы три дня назад. Кроме того, было известно, что ящик находится на корме, значит, его можно будет найти во время стоянки. Но для этого необходимо перегнать теплоходы - всех "академиков" и "писателей", - высадиться на пристани, о которой нужно знать совершенно точно, что любые теплоходы там останавливаются, и, главное, не выбрать такую, где бы существовало несколько дебаркадеров, как в Горьком.
Пассажиры в горьковском порту с любопытством наблюдали за шустрым пареньком в клетчатой рубашке и тюбетейке. Он метался по набережной, просовывался в маленькое окошечко справочного бюро и с обворожительной улыбкой выяснял у девушки ее отношение к городу Васильсурску. Высоко ли расположен, сколько там дебаркадеров, время стоянки теплоходов и не ходят ли туда глиссеры.
Этого суетливого паренька видели у газетного киоска, где он покупал путеводитель по Волге, видели в Управлении Волжского пароходства - там он настойчиво допрашивал подслеповатого старичка в черных сатиновых нарукавниках о порядке прохождения транзитных грузов.
Старания Усикова и его друзей увенчались успехом. Вот почему они оказались на палубе теплохода, причем с твердой уверенностью, что перегонят все суда, идущие вниз по Волге, даже если те вышли из Горького несколько часов назад.
Не всегда судьба бывает несправедлива. Сейчас Митяю грешно на нее жаловаться. Она угодливо предоставила и ему, и Жене, и "бывшему другу" приятную возможность путешествия на новом глиссирующем теплоходе "Горьковский комсомолец", который ходит значительно быстрее всех судов Волжско-Камского бассейна.
Прислушиваясь к шуму воздушных винтов, Усиков перевесился за борт. Узкая пенная полоса бежала за кормой. Напрасно любители покачаться на волнах спешили за теплоходом. Их лодки спокойно пересекали белую полосу, даже не шелохнувшись. Волн не было.
Несмотря на все неприятности последних дней, Лева не мог побороть любопытства, разыскал помощника капитана и выспросил у него все, что касалось особенностей нового теплохода. А он отличался не только высокой скоростью, мелкой осадкой, скольжением по поверхности воды, но и другими, менее заметными преимуществами нового, пока что еще опытного типа речного судна. Оказывается, отсутствие волн за кормой, на что Усиков уже обратил внимание, - немалое достоинство глассирующего теплохода. Плотины, шлюзы, сложные береговые сооружения, каменные набережные - все, что с таким огромным размахом строилось сейчас на Волге, испытывают разрушающее действие волн, создаваемых колесами и винтами различных судов. А наши плотины и гранитные берега должны стоять многие столетия.
Проплывали дымчатые берега. За старинным Печорским монастырем начинались дачные места. Вот так называемые "Моховые горы", еще дальше - "Великий Враг". Все, это, конечно, интересно, красиво, но можно ли спокойно любоваться зелеными берегами, если рядом с тобой стоит подчеркнуто равнодушный Митяй и, хмуро посапывая, смотрит на часы. (Ждет передачу с "Альтаира"!) Журавлихин занят своими делами, расчетами, ему не до Левки.
А как хочется поговорить, поспорить - например, о том, какая будет первая пристань или с какой скоростью идет теплоход. Митяй - ужасный спорщик, ничего не принимает на веру и всегда требует исчерпывающих доказательств. Почему он не верит Леве? "Не из-за своего же удовольствия задержался на фабрике, - мысленно оправдывался он. - Хоть и мало понимаю в производстве красок, можно сказать - почти ничего, но ведь хочется что-нибудь придумать в защиту ершей и судаков. Разве Митяй тебя поддержит? Никогда".
Усикову казалось, будто день померк и небо над Волгой не голубое, а грязное, серое. Упрямо молчит Митяй, Женя тоже не разговаривает - значит, нет прощения, а этого Лева просто не вынесет.
А день хорош все-таки! Солнце расплескалось на волнах - глазам больно смотреть. Ветер свистит в ушах, поет. Чайки плавают в синеве.
Не выдержал Лева, взмолился:
- Ну, что ж теперь делать со мной? Это самое… убивать?
Он сказал это искренне, без всякой тени усмешки. Надоело молчание, надоело слышать обиженное сопение Митяя. Все надоело. Он готов вынести худшее - позор, унижение, - только бы все оставалось по-старому.
Женя не выдержал и рассмеялся, но Митяй был неумолим. Еще бы - хорошо изучил характер "бывшего друга". Умеет он разжалобить любого человека, даже самой твердокаменной стойкости. Нет, Митяй сейчас не поддастся, он железный. Сколько раз прощал Левке все его прегрешения! Сколько раз мирился! Понимал ли он великодушие? Нет. Ну и не надо.
- Вот честное слово, больше не буду, - канючил Левка, и Митяй не мог различить, притворяется ли тот ребенком или это, как говорится, "крик наболевшей души".
- Ну, что ты ноешь? - разозлился Митяй. - Слушать противно! Здоровый парень, а корчит из себя младенца.
Но Левка не отставал:
- Уговор у нас был… это самое… вместе довести дело до конца. Был или нет? Я тебя, Митяй, спрашиваю! - В голосе его появились настойчивые нотки.
- Предположим, был, - уклончиво ответил Митяй, искоса посматривая на Женю. - Ну и что же из этого?
- Да не "предположим", а говори точнее: был или не был?
- Не понимаю, к чему ты клонишь? - Митяй пожал плечами и равнодушно отвернулся, чувствуя какой-то очередной Левкин подвох. На это он был мастер.
- Теперь скажи, - продолжал допрашивать Усиков, - если мы будем стоять спиной друг к другу, что получится?
Митяй буркнул:
- Софистика!
Лева пришлепнул ладонью спадающую тюбетейку и заговорил искренне, волнуясь - уж очень хотелось, чтобы все оставалось по-старому, иначе ничего не получится. Есть хорошие слова: "самолюбие", "гордость". И если он, Лева, буквально пресмыкается перед Митяем, стараясь вызвать его на разговор, просит прощения, умоляет об этом, то вовсе не потому, что у него нет гордости и самолюбия, а потому, что он не меньше Митяя заинтересован в успехе общего дела.
Когда он закончил свою сумбурную речь, Митяй зевнул, прикрыв рот ладонью:
- Декламация!
- Позируешь, Митяй! - раздраженно воскликнул Левка. - И, главное, перед кем? Да мы тебя знаем, как таблицу умножения… Чудак человек! Понимать надо. Ведь если мы не наладим прежние отношения, то навсегда пропадет и "Альтаир" и все наши труды. Нельзя стремиться к одной цели и при этом не смотреть друг другу в глаза.
- Лева прав, - сказал Журавлихин. - Делай выводы, Митяй.
Митяй молчал, чувствуя несвойственную ему растерянность. Левка прав. Так почему же не признать его правоту, не протянуть руку и, позабыв о ссоре, тут же не поспорить с ним, ну, скажем, насчет происхождения "собачьего рая" на неизвестной планете, о чем еще вчера рассказывал Женя?