Хотя нет: зачем нам лишняя ступень? Пусть сразу превратит ирокезский гребень в нормальную прическу типа полубокс.
- Брысь! - сказал я ирокезу.
Ирокез нехотя исчез.
И отражение в зеркале послушно исполнило мой новый заказ: я стал похож на курсанта милицейской школы.
Теперь мне было ясно, как Олег добивается шаровой стрижки под нуль, как Софья делает свою трофейную укладку и как панкуется Малинин.
Проще простого.
Для тренировки я сделал себе несколько разных стрижек, под битлов, под Юлия Цезаря, - но ни одна из них не подходила даже для того, чтобы показаться на глаза Черепашке, не говоря уже об остальных одаренышах: ведь сожрут.
63
А кстати, о Черепашке…
Минуточку, граждане.
Если вот так, усилием воображения, можно остричь себя наголо и тут же снова обрасти, то что нам помешает тем же способом изменить до неузнаваемости свою внешность?
Отпустить бороду, усы, бакенбарды… да что мы всё о волосах? Шире надо смотреть на вещи. Что помешает нам без напряга, без анаболиков, в считанные минуты нарастить себе суперменские бицепсы-трицепсы и квадрицепсы?
Я серьезно спрашиваю: что помешает?
Вот вам и благородная Черепашка: выходит, боди-бильдинг тут ни при чем, она мне пудрит мозг, а сама тайно колдует перед зеркалом, улучшая свой внешний вид.
И - ничего получается, промежду прочим.
А мы чем хуже?
"Ну-ка, поработаем над собой," - решил я.
Черты лица, говоришь, мелковаты?
Это дело поправимое - в опытных, естественно, руках личного визажиста.
Сделаем нос покрупнее: орлиный не надо, греко-римского будет более чем достаточно.
Глаза расставить пошире… впрочем, это рискованно: как бы череп не лопнул.
Ограничимся носом.
64
Ограничились.
И очень правильно сделали.
То есть, получился такой безобразный шнобель, что не только Черепашка - мать родная меня бы не узнала.
Я не шучу: одна лишь эта метаморфоза сделала мое лицо совершенно неузнаваемым.
Вы смотрелись когда-нибудь в круглый бок никелированного чайника?
Вот такой у меня получился визаж.
Встревожившись, я принялся выправлять свой поруганный нос, но с каждой новой попыткой он становился всё более жутким.
Размеры я более или менее восстановил, но оказалось, что хитрость не в размерах, а в мелочах: то горбинка маловата, то переносица слишком широка, то крылья носа чересчур симметрично расположены.
А от этого зависел весь рисунок лица.
В итоге я попеременно становился похож на гнусного подлеца, на мелкого ябедника, на непотребного мафиозо, на бесстыжего поджигателя войны - словом, на кого угодно, только не на себя самого.
Хуже того: после сотни метаморфоз из моей памяти выветрилось, с каким, собственно, носом я шагал по жизни до сих пор.
На просьбы "Верни мой прежний нос, я всё тебе прощу" ноосфера злорадно выдавала мне одну из предыдущих проб и ошибок.
Чем-то эта работа походила на изготовление фоторобота, но врагу не пожелал бы я делать это с собственным лицом.
Я топтался перед зеркалом полтора часа и вконец уже отчаялся, пока не вспомнил, что в кармане стеганой куртки у меня лежит кошелек, а в кошельке - моя фотография паспортного размера, которую мама посоветовала мне взять на всякий случай.
Трясущимися руками я достал фотографию, взглянул на нее (она была прошлогодняя, но тут уж как?) и приказал ноосфере:
- Вот, поняла? Сделай из меня этого человека.
В ЮНЕСКО удивились, но заказ выполнили вполне удовлетворительно.
Во всяком случае, если завтра кто-нибудь спросит, с чего это я так дико помолодел, - можно будет найти пристойное объяснение.
А потом - ничего, привыкнут.
Бедная Черепашка… сколько ей пришлось трудиться над собою, пока не получился приемлемый результат. Плакала, наверно, и не однажды. Рыдала.
Нет, ребята, не мужское это дело - вертеться у зеркала.
65
И тут мне в голову пришла очень странная, но совершенно ясная мысль: как будто кто-то бросил ее в прорезь моей глупой башки, как новенький юбилейный рублик.
"А если я захочу стать, например, птицей?"
Как это в песне поется:
"Чего ж я не сокол? Чего ж не летаю?"
А ну-ка, попробуем.
"Ты этого действительно хочешь, Алексей? - сказал кто-то внутри меня. - Достаточно, чтобы ты сам захотел. Это очень просто, но сначала будет немножечко больно".
Зубы мои непроизвольно щелкнули, щеки окостенели.
Я почувствовал, как хрустит, выпирая под рубашкой, моя грудная клетка.
Черепушку, напротив, стянуло, как обручем.
Под подбородком заколыхался зоб.
И недобро, горячо зашевелились кишки.
Стало трудно смотреть прямо перед собою.
Я нервно повернул голову - из зеркала на меня глядело желтоглазое чудище с брюзгливо и гневно сомкнутым крючковатым клювом.
Нет, об этом лучше не говорить.
- Не хочу, - сказал я тихо, но твердо. - Не-хо-чу!
И жуткое видение пропало.
Оставался только жар во всем теле, в животе всё как будто спеклось.
Мне стало страшно: неужели это так просто? Так близко? Так возможно?
В голове моей метались обрывки полусвязных мыслей: возьму и стану тиранозавром, возьму и стану головастиком…
Одна только команда - и процесс пошел…
А там - необратимые изменения в сознании, и некому будет сказать:
"Стоп машина! Полный назад!"
Разве головастик может отдать такую команду?
А тиранозавру она просто не придет в его седую голову.
Да, но мне мучительно хотелось теперь испытать на себе именно эти превращения.
Тянуло к зеркалу магнитом.
Как удержаться? Как себя остановить?
Я не мог найти себе места.
Спать? Какое там спать! Во сне и обернешься…
Именно во сне становятся вервольфами.
Я метался из угла в угол комнаты и боялся случайно взглянуть в зеркало: а вдруг оттуда опять выглянет жуткий оборотень?
Чтобы успокоиться, прилег, открыл томик Беляева.
Но и там было то же самое: знаменитый уродец, комический актер, пожелавший стать писаным красавцем.
Пришлось срочно вспомнить, чему учили меня на автогенке.
- У меня теплое, спокойное, неподвижное лицо! - отложив книгу в сторону, внушил я себе. - Неподвижное, ясно? Я в полной безопасности, мне ничто не угрожает, да и не было ничего. Я хочу спать, я уже засыпаю, у меня медленно и спокойно закрываются глаза. Не навек закрываются, кстати, а только до завтрашнего утра.
И глаза мои послушно закрылись.
66
Наутро я проснулся с ясной головой, в бодром расположении духа. От вчерашнего не осталось никакого осадка, разве что стойкое отвращение к зеркалу.
Оказалось, однако, что так даже спокойнее: умываться, чистить зубы, причесываться вслепую, не глядя на свое отражение. Крепнет, знаете ли, чувство собственного достоинства.
Люди, которые подолгу вертятся у зеркала, не уверены в себе.
А может быть и так: люди, не уверенные в себе, любят вертеться у зеркала.
С директором Ивановым я помирился вечером того же дня, и это оказалось намного легче, чем я предполагал. Я просто рассказал ему про мебельный заказ и извинился за свои оскорбительные предположения.
Директор выслушал меня очень серьезно и, в свою очередь, попросил прощения за отповедь по части инстинктов, которой, как теперь выяснилось, я не заслужил.
- Видишь, Алёша, - сказал Иванов, - даже чтение мыслей не спасает от недоразумений.
И мы скрепили наше примирение крепким рукопожатием, после чего директор вручил мне очередное мамино письмо - как обычно, с требованием сплясать вприсядку.
Я, естественно, сплясал, еще не зная, какой сюрприз меня ожидает.
Письмо я положил во внутренний карман форменной куртки - и, честно говоря, о нем позабыл: тема была уж больно завлекательная, моногамия у перелетных птиц.
Что такое моногамия? Это когда… Впрочем, неважно.
Короче говоря, о мамином письме я вспомнил поздно вечером, перед отходом ко сну.
В конверте лежала красивая поздравительная открытка, на ней была изображена обсыпанная серебряной пыльцой новогодняя елка.
"С Новым годом, сыночек, с новым счастьем! Пусть всё сбудется у тебя, чего ты только в жизни желаешь…"
Я растерялся: то есть как это "с Новым годом"?
Что за фантазии?
Взглянул на самодельный календарь, который висел у меня на стене над письменным столом, - и понял, что сегодня мне уж точно не заснуть, никакая автогенка не поможет.
Второе января, вот какое было сегодня число.