- В частности, решением совещания, - продолжал я, величественно не обращая внимания на её выпады, - поскольку, мне известно, намечены четыре экспедиции: в Арктику, на Кавказ, в Гренландию и в Гималаи.
- Пять, - поправила она. - Пятая на ледник Федченко.
- Я бы выбрал Гренландию, - как бы между прочим заметил я.
Она засмеялась, словно имела дело с участником школьного шахматного кружка, предложившим сыграть матч с Петросяном. Я даже растерялся.
- А куда же?
- Никуда.
Я не понял.
- Почему? В каждой же экспедиции требуется кинооператор.
- Придётся вас огорчить, Юрочка: не потребуется. Поедут научные сотрудники и лаборанты специальных институтов. НИКФИ, например. И не смотрите на меня добрыми бараньими глазами. Учтите, я не говорю: глупыми. Я просто спрашиваю: вы умеете работать с интроскопом? Нет. Умеете снимать за "стеной непрозрачности", скажем, в инфракрасных лучах? Нет. Умеете превращать невидимое в видимое с помощью электронно-акустического преобразователя? Тоже нет. Я это читаю на вашем идеально побритом лице. Так что зря брились.
- Ну а простая съёмка? - все ещё не понимал я. - Обыкновенный фильмус вульгарис?
- Обыкновенный фильмус вульгарис можно снять любительской камерой. Теперь это все делают. Важнее получить изображение в непрозрачных средах, за внешним покровом облака. Что, например, происходит с двойником в малиновой трубке?
Я молчал. Для обыкновенного оператора это было дифференциальное исчисление.
- Вот так, Юрочка, - опять засмеялась она. - Ничего вы не можете. И по методу Кирлиан не можете?
Я даже не слыхал о таком методе.
- А он, между прочим, позволяет отличить живое от неживого.
- Я и простым глазом отличу.
Но она уже вошла в роль лектора.
- На снимке живая ткань получается в окружении призрачного сияния - разряды токов высокой частоты. Чем интенсивнее жизнедеятельность, тем ярче ореол.
- Голому ежу ясно, что это живая ткань, - разозлился я и встал. - Не беспокойтесь об отделе кадров. Мне там делать нечего. Здесь тоже.
Она рассмеялась на этот раз совсем по-другому: весело и добродушно.
- Сядьте, Юрочка, и утешьтесь: мы поедем с вами вместе.
- Куда? - Я ещё не остыл от обиды. - В Малаховку?
- Нет, в Париж.
Я так и не понял эту чертовку, пока она не показала мне решение о нашей командировке на парижский конгресс. А сейчас я ждал эту чертовку, как ангела, топтался у окна и грыз спички от нетерпения. И конечно, пропустил, когда отошёл к столу за сигаретами. Она позвонила, когда я уже раздумывал о будущем разрыве дипломатических отношений.
- Господи! - воскликнул я. - Наконец-то!
Она бросила плащ мне на руки и протанцевала в комнату.
- Ты стал верующим?
- С этой минуты. Поверил в ангела, приносящего милость неба. Не томи - когда?
- Послезавтра. Зернов возвращается завтра, а наутро уже вылетаем. Билеты заказаны. Кстати, почему мы на "ты"?
- Инстинктивно. Но не это тебя волнует.
Она задумалась.
- Верно, не это. "Они" уже в Арктике, понимаешь? Вчера у нас в комитете был Щетинников, капитан только что вернувшегося в Архангельск ледокола "Добрыня". Он говорит, что все Карское море и океан к северу от Земли Франца-Иосифа уже свободны от льдов. А из Пулкова сообщили, что над Северным полюсом по нескольку раз в день выходят на орбиту ледяные спутники.
- А комитет съёмку отменил, - пожалел я. - Сейчас снимать бы и снимать.
- Уже снимают любители. Скоро плёнку пачками будем получать. Не это важно.
- А что важно?
- Контакт.
Я свистнул.
- Не свисти. Попытки контакта уже предприняты, хотя, кажется, без успеха. Но английские и голландские учёные предлагают свою программу контактов - все материалы у Осовца. Кроме того, на конгрессе придётся иметь дело с группой Томпсона. Американская делегация фактически раскололась, большинство Томпсона не поддерживает, но кое-кто с ним блокируется. Не очень прочно, но в Париже они бой дать могут. А ты спрашиваешь, что важно. Погоди. - Она со смехом вырвала у меня свой плащ и вытащила из кармана объёмистый пакет, оклеенный иностранными марками. - О самом важном забыла: тебе письмо из Америки. Приобретаешь мировую известность.
- От Мартина, - сказал я, взглянув на адрес.
Он был написан, мягко говоря, своеобразно:
"Юри Анохину. Первому наблюдателю феномена розовых "облаков". Комитет борьбы с пришельцами из космоса. Москва. СССР".
- "Комитет борьбы"… - засмеялась Ирина. - Вот тебе и программа контакта. Томпсоновец.
- Сейчас прочтём.
Мартин писал, что из антарктической экспедиции он вернулся в свою авиачасть близ Сэнд-Сити, где-то на юго-западе США. Тут же по предложению Томпсона его откомандировали в распоряжение уже сколоченного адмиралом добровольного общества борьбы с космическими пришельцами. Назначению Мартин не удивился: Томпсон сказал ему об этом ещё в самолёте по дороге в Америку. Не удивился он и должности. Узнав о том, что ещё в колледже Мартин печатался в студенческих журналах, адмирал назначил его пресс-агентом. "По-моему, старик мне явно не верит, считает меня двойником, чем-то вроде вражеского солдата из пятой колонны, и потому хочет держать при себе, приглядываться и проверять. Из-за этого я не рассказал ему, что произошло со мной по дороге с нашей авиабазы в Сэнд-Сити. А рассказать кому-нибудь надо, и, кроме тебя, некому. Только ты один разберёшься в этой дьявольщине. Мы с ней знакомы по Южному полюсу, только здесь она иначе загримирована".
Письмо было написано на пишущей машинке - больше десятка плотно исписанных листиков. "…Мой первый очерк не для печати, а для тебя, - писал Мартин. - Скажешь по совести, гожусь ли я в газетчики". Я перелистал несколько страничек и ахнул.
- Читай, - сказал я Ирине, передавая прочитанные листки, - кажется, все мы влипли.
13. ВЕСТЕРН В НОВОМ СТИЛЕ
Мартин писал:
"Солнце ещё только подымалось над горизонтом, когда я уже выехал за ворота авиабазы. Надо было спешить: сутки отпуска - срок небольшой, а до Сэнд-Сити меньше чем за час не доберёшься. Я весело махнул рукой невыспавшемуся часовому, и мой древний двухместный "корвет" привычно рванул вперёд по размягчённому зноем асфальту. В багажнике что-то погромыхивало с противным скрежетом, цилиндры постукивали, напоминая о своей дряхлости. "Сменить бы машинку, - подумал я, - давно пора: восьмой год со мной кочует. Да жаль расстаться - привык. И Марии нравится".
К Марии, собственно, я и ехал в Сэнд-Сити - провести свой последний свободный день перед отъездом в Нью-Йорк к адмиралу. Познакомили меня с Марией ребята с авиабазы в первый же вечер после моего возвращения из Мак-Мерде. Новенькая в этом баре, она нельзя сказать, чтобы выделялась - девчонка как девчонка, в крахмальном халатике, с причёской под Элизабет Тейлор: все они из бара под кинозвёзд работают, - но почему-то привязался к ней сразу, все свободные вечера к ней в город гонял и даже матери написал, что есть, мол, одна хорошая девушка, ну и всё такое прочее - сам понимаешь.
В эту поездку я уже окончательно все решил и даже разговор с ней обдумывал; задерживаться, понятно, не хотел. Но пришлось всё-таки остановиться. Какой-то парень замельтешил на дороге, я ему просигналил, а он, вместо того чтобы просто сойти с обочины, заметался, запсиховал и грохнулся под машину. Понятно, я затормозил, высунулся, кричу:
- Эй, друг, машины не видел?
Он посмотрел на меня, потом на небо и медленно поднялся, отряхивая от пыли свои старые джинсы.
- Тут не машины, а кой-что похуже людей пугает. - Он шагнул ко мне и спросил: - В город?
Я кивнул, он сел, все ещё дикий какой-то, чем-то напуганный, с мелкими каплями пота на лбу, с тёмными мокрыми кругами на рубахе под мышками.
- С утра кросс затеял? - спросил я.
- Хуже, - повторил он и полез в карман. Оттуда на сиденье машины вместе с платком выскользнул воронёный "барки-джонс" образца пятьдесят второго года.
Я удивлённо присвистнул:
- Гонка преследования?
В глубине души я уже жалел, что связался с ним: не люблю таких встреч на дороге.
- Дурак, - беззлобно ответил он на выдавший меня взгляд. - Это не мой, а хозяйский. Я тут за стадом присматриваю. На ранчо Виниччио.
- Ковбой?
- Какой там ковбой… - поморщился он, вытирая вспотевший лоб. - Я и на лошади-то сидеть как следует не умею. Просто деньги нужны. Осенью учиться пойду.
Я внутренне усмехнулся: кровожадный гангстер, спасающийся от шерифа, превратился в обыкновенного студента, прирабатывающего на вакациях.
- Митчелл Кейси, - представился он.
Я тоже назвал себя, рассчитывая не без тщеславия, что имя моё, воспетое газетами со времени встречи с драконами на Мак-Мердо, докатилось и до него, но ошибся. Он не слыхал ни обо мне, ни о розовых "облаках" - два месяца ни радио не слушал, ни газет не читал: "Может, уже война началась или марсиане высадились - один черт, ничего не знаю".
- Войны пока нет, - сказал я, - а марсиане, пожалуй, высадились.
И рассказал ему коротко о розовых "облаках". Но я не ожидал, что мой рассказ вызовет у него такую реакцию. Он рванулся к дверце, словно хотел выскочить на ходу, потом разинул рот и дрожащими губами спросил:
- С неба?
Я кивнул.
- Длинные розовые огурцы. Как самолёты пикируют. Да?
Я удивился: говорит, газет не читал, а знает.
- Только что видел, - сказал он и снова вытер выступивший на лбу, должно быть, холодный пот: встреча с нашими знакомцами из Антарктики его совсем доконала.