- "Милость к падшим призывал", - повторил Миша.
- Ну, неважно! - я махнул рукой и налил Еремушке и себе. - Приятно констатировать, что нынешняя литература, в вашем лице, - я сделал широкое обнимающее движение, - это литература действия. Призывами-то нас нынче не удивишь. Призывай - не призывай… Впрочем, о чем это я? Словом, пока не забыл; спасибо вам, друзья, еще раз. За ваше здоровье!
Окно вдруг стукнуло, и в комнату бесформенной кучей ввалилась часть наружной тьмы. Грянувшись об пол, она потянулась кверху и стала Фомой.
- Пьете? - спросил Фома, как и в первый раз, но из-за одышки в голосе его звучало не осуждение, а надежда.
- Изрядно!
Он подошел к столу и уверенно отмерил свою дозу - полный стакан с прибавкой за счет сил поверхностного натяжения.
- Теперь все в сборе, - тихо сказал Миша.
Мы выпили, затопили камин. Общей беседы как-то не получалось, переговаривались между собой вполголоса. Я сел в кресло около Алины и, прожевывая закуску, разглядел присутствующих.
Нет, все-таки чертовски забавный народ - эти литераторы. Что за погибельная страсть может владеть одновременно вон тем лысым старичком в профессорских очках и вот этим долговязым пареньком? И ведь не только ими. Были здесь и другие Была большая степенная дама, по виду из министерских жен демократично вышедшая однако к народу в майке с Микки-Маусом. Был высокий радикальный брюнет в усах, только что сменивший, казалось, свой гусарский кивер и шпоры на спортивный трикотаж и шлепанцы. Были еще несколько человек и тоже все занятные типы, но подробно присмотреться к ним не удалось. От пережитых волнений и понесенных увечий я несколько устал и чувствовал, что веки не на шутку начинают слипаться. Огоньки свечей проплывали передо мной в мутном ореоле, а меж ними мелькали то чьи-то глаза, то всклокоченная борода, то искаженная бюстом физиономия Микки-Мауса, то усы начинающего гусара.
- Хорошо у вас, - пробормотал я, клонясь к плечу Алины. - Такие вы ребята симпатичные, веселые, живые…
Неожиданно в комнате наступила тишина, я ощутил нацеленные на меня взгляды, и сон мой прошел сам собою.
- Живые, симпатичные? - заговорил Бакалаврин, роняя одно за другим чугунные слова. - Мы, кажется, забыли, зачем пришли? Довольно! Подайте бумаги.
Ему осторожно протянули полиэтиленовый пакет веселенькой раскраски. В пакете оказались скомканные разрозненные страницы рукописей.
- Зря ты сразу уж так, Миша, - пробормотал я.
- Почему же зря? - Бакалаврин пожал плечами. - Рукописи эти отклонены семинаром и опубликованы не будут. Печально, конечно, но зато теперь, - он бросил в камин охапку листков, - пусть кто-нибудь попробует доказать, что они были плохи! Пусть докажет хотя бы, что они были не гениальны! А?! Ха-ха!!
Он смял еще несколько страниц и швырнул в огонь.
- Да разве это способ?! - возмутился я. - Ты же сам ничего не сможешь доказать! Фактом останется только то, что твои рукописи зарубили - а это уже оценка. Ты оставь хоть почитать что-нибудь. Вот мне, например. Я лицо незаинтересованное…
- Зарубили - это еще не оценка, - возразил Миша, - зарубить можно по причинам, которые прославят автора в веках. А вот "низкий художественный уровень" мне теперь не припаяешь, шалишь! Впрочем… - он выдернул из стопки сложенную газету и протянул ее мне, - возьми, если хочешь, почитай на досуге. С этим мне уже ничего не сделать - какая-никакая, а публикация. Факт истории. Остальные - в огонь!
Туча искр поднялась над дровами, когда в них ударила тяжелая пачка. Клубы дыма поплыли из камина в комнату, и чем сильнее разгоралась бумага, тем сильнее, гуще валил дым.
- Дымоход засорился, что ли? - забеспокоился я.
Все молча глядели в огонь.
- Надо заслонку пошире приоткрыть! - сказал я.
И снова никто не шевельнулся.
В комнате между тем уже было сине. Не то, чтобы мы задыхались, но и просто нюхать этот дым особой радости, конечно, не было.
- Нужно сматывать удочки, - заявил я решительно, - а то угорим еще, чего доброго.
- Угу, - вяло отозвался Миша, - пожалуй, пора… Однако никто так и не двинулся с места.
- Ну, чего сидим? - я с трудом поднялся, стараясь не опираться на больную ногу. - Давайте дам выносить!
- Нет, - сказал Бакалаврин, - ты первый.
- Как это первый? Чего бы вдруг? Ты, Бакалаврин, меня не серди, я страшен в дыму! Кстати, нужно будет еще камин затушить…
- Помолчи, инвалид! - Миша подошел к окну и широко его распахнул. - Камин я сам затушу. А ты идешь первым и всех принимаешь внизу, понял?
- Правильно, он же инвалид, пускай первым спускается! Будет остальных принимать! - послышался сквозь дым всеобщий гомон.
Я в нерешительности посмотрел на Алину. Она подмигнула мне, весело улыбаясь, и сказала:
- Только смотри, не урони!
- Ладно, - махнул я рукой. Сейчас не важно, кто первый, кто последний. Важно эвакуировать дам и ликвидировать очаг поражения, пока мы не провоняли весь "Флогистон".
Я подковылял к подоконнику и, осторожно перенеся через него больную ногу, в последний раз оглянулся. Огоньки свечей расплывались в дыму. Над ними мутно светились овалы лиц и глаза, глядевшие на меня в упор. "Иди же!" - читал я в каждом взгляде.
Несколько сильных рук, взяв под мышки, легко опустили меня на землю. Ночной воздух казался необычайно свежим. С деревьев капало. Темные окна "Флогистона" слепо уставились в чащу леса. Замок, как и прежде, пребывал в безмятежном покое, и только над моей головой из раскрытого окна каминного зала вытягивалась сизая пелена.
- Ну, - сказал я туда, в дымный полумрак. - Выходи по одному!
- Миша, Алина! Вы живы там?
Молчание.
- Эй, Бакалаврин! - позвал я испуганно. - Кончайте, ребята, что за дурацкие шутки!
Проклятая нога не позволяла как следует подпрыгнуть, чтобы заглянуть в комнату. Я хромал под окном взад-вперед тщетно пытаясь понять, что происходит там внутри. Наконец, когда злоба и беспокойство мои дошли до предела, я увидел Бакалаврина.
Миша, мрачно сопя, влез на подоконник и тяжело спрыгнул ко мне.
- Вы что, обалдели там все? - набросился я на него. - Где остальные?
- Какие еще остальные? - поморщился Миша. - Там никого нет.
Он хотел было уйти, но я сгреб его за грудки и тряхнул изо всех сил.
- Ты что несешь, Бакалаврин? Где Алина, я тебя спрашиваю?!
- Не ори, идиот! - Бакалаврин отпихнул меня к стене. - Без тебя тошно! Нет никакой Алины. Неужели ты не понял, ЧТО мы сожгли? Рукопись, парень, это ведь не просто пачка бумаги, вместе с ней еще кое-что сгорает… Да, впрочем, тебе ни к чему. Пусти!
Он сердито рванулся и, освободившись от меня, свернул за угол и исчез.
Некоторое время я стоял, тупо глядя ему вслед, затем перевел взгляд на окно. Пелена дыма стала прозрачной, комната понемногу проветривалась.
"Что это он тут нагородил? - подумал я сквозь неотвязный шум в голове. - Ничего такого быть не может. Ведь не спал же я, в самом деле!"
Но за окном по-прежнему было тихо.
Не стану описывать, каких усилий и мук стоило мне одно восхождение в каминный зал. Я должен был совершить это, чтобы убедиться в здравости собственного рассудка. Но зал был пуст, камин погашен, пепел перемешан, дым рассеялся. Исчезли даже стаканы и тарелки - ничто не указывало на состоявшееся здесь застолье.
"А может быть, и в самом деле ничего не было? - думал я, снова ковыляя вдоль наружной стены "Флогистона". - Может быть, перед тем, как сжечь рукописи, Бакалаврин просто прочитал мне по отрывочку из своих произведений, вот и - вообразил я себе спьяну Фому да Ерему, колдунью Алину и всех прочих… Не зря же говорят: зримый образ. Вот и узрел".
Влезть в какое-нибудь окно я уже не мог и обходил бастионы один за другим, пока, наконец, мне не посчастливилось наткнуться на центральный вход. Дверь, опять же на мое счастье, оказалась не- заперта, и я вошел в холл. Дежурная администраторша встретила меня сонным взглядом и миролюбиво произнесла:
- Соседа ходили провожать?
- Соседа? - переспросил я, пытаясь собраться с мыслями.
- Ну да. Нижний из шестого выехал. Вот только что такси отъехало. Вы же в шестом?
Я глянул сквозь стеклянную дверь и в дальнем конце аллеи действительно увидел красный огонек, мелькнувший в последний раз. Бакалаврин уехал…
В номере было пусто и холодно, за окном нехотя занимался рассвет. Лягу спать, подумал я. Смертельно устал, ногу вывихнул, а сегодня начинается наш семинар, надо будет работать.
С трудом поднявшись к себе в мансарду, я начал было раздеваться, как вдруг из кармана выпала газета.
"Это же последнее произведение Бакалаврина! Ну-ка, ну-ка!"…
Я развернул газету, нашел Мишину фамилию и стал читать:
"Гостиница носила звучное, пожалуй, ярковатое даже имя "Флогистон"…