- Но ведь я, когда пишу, ничего такого предвидеть не могу, - упрямо продолжал Миша. - Мне кажется, что я все делаю наилучшим образом. А потом говорят - плохо. Кому верить? Я могу ошибаться. Они тоже могут ошибаться, но они еще могут и врать. Врать, отвергая, и врать, хваля. Как тут быть?
- Да сожги ты эти свои опусы и считай их гениальными, вот и все! - ляпнул я вдруг неожиданно для самого себя. Очень уж надоели мне терзания непризнанного таланта. И разговор с Алиной из-за них никак не клеился.
Некоторое время Бакалаврин сидел, тупо уставившись на меня, затем глаза его озарила Алинина дьявольская веселость.
- Как, как? - переспросил он. - Сжечь, говоришь? И концы в воду? Хм! А ведь не так глупо… Ха! Чудно! Сжечь!
Он вскочил и принялся собирать разбросанные кругом листки.
Я испугался.
- Миша, ты чего? Брось, я же пошутил!
- Ну уж нет! - бормотал он. - Бакалаврин дерьма не печатал, стало быть, и не писал, не докажете! Гей, братва! Гуляем! По случаю окончания семинара объявляется пионерский костер.
Раздался одобрительный гул. Присутствующие восприняли заявление Бакалаврина с каким-то нездоровым подъемом. Может быть, у них так принято?
- Ну какой костер? - пытался я образумить Мишу, - где ты здесь собираешься костровать?
- Салага! - Бакалаврин взял с тумбочки пестрый проспектик и кинул его на стол передо мной. - В отеле "Флогистон" имеется превосходный каминный зал - лучшее место для дискуссий за чашкой кофе! Правда, он сейчас закрыт, но я знаю, как туда проникнуть.
Миша выглянул в прихожую и прокричал:
- Эй, там! Ко мне, упыри! Ко мне, как говорится, вурдалаки! Да закуски побольше! И свечей! У Еремы есть свечи.
Забегали люди, появились откуда-то новые приношения к столу, которые тут же укладывались в пакеты, замелькали огоньки. Алина поманила меня за собой, взяла под руку, в другую руку сунула зажженную свечу, и мы всей компанией оказались в коридоре.
Замок был погружен в сон. Нам никто не встретился, ни одна дверь не открылась, и это было к лучшему. Странное шествие по темным коридорам отеля неприятно походило на похоронную процессию в каком-нибудь средневековом городе в дни чумы. Уродливые сгорбленные тени осторожно переползали вдоль стен, будто замыслили что-то скверное, и мне вдруг стало не по себе.
Напрасно я сморозил про это сожжение. Пошутил ведь. Пошутил исключительно для того, чтобы поддержать разговор., А эти литераторы… Забавный все-таки народ. Ухватились, как дети, за новую игру, а играют по-взрослому - весело, но страшно. Безо всяких там "понарошку". В принципе, мне должно быть до лампочки. Уж наверное бакалавринские опусы не составили бы золотого фонда литературы, если бы даже были опубликованы. Значит, и без них не захиреет отечественная проза. Содрогнется, но выживет, я полагаю. Цвсе же смутное чувство вины тяготило меня. Не перед литературой, естественно, она видала и не такие костры, а перед Мишей. Напрасно я все-таки… Дернул черт за язык…
Бакалаврин, шедший впереди, остановился у окна в начале третьего коридора.
- Здесь! - сказал он. - Дальше наш путь будет пролегать под открытым небом. Впрочем, каминный зал сразу за углом.
Окно открыли и один за другим стали спускаться на землю. Высоты здесь было метра два - чуть выше человеческого роста. Когда мы с Алиной и Бакалавриным остались втроем, Миша отдал ей свечу, велел и мне отдать свою и, взобравшись на подоконник, мягко канул в заоконную ночь…
- Подавай! - сказал он снизу.
Я подхватил Алину, она была удивительно легкой, казалось, опустить ее на землю будет труднее, чем носить на руках целый день. Нежная ручка невесомо лежала на моем плече, и я вдруг вспомнил эту тонкую руку такой, какою недавно она виделась мне во сне…
Впрочем, не во сне, а в отрывке из рассказа. К которому я, между прочим, никакого отношения не имею… То, что произошло как бы между нами в этом отрывке, на самом деле является достоянием литературы в целом, просто у них, у писателей, так принято: хлебом их не корми - дай перед читателем догола разоблачиться. В тексте, разумеется. Так от первого лица и шпарят…
Я вздохнул и, перегнувшись через подоконник, опустил Алину на руки Бакалаврину.
- Тяжела ты, шапка Мономаха, - сказал Миша, - смотри-ка, человек еле дух переводит.
- Перестань, - поморщилась Алина. - Хоть теперь-то не зубоскаль. Делай свое дело.
Я посмотрел на нее с удивлением.
- Теперь ты, - сказал мне Бакалаврин, - помочь?
- Обязательно, - ухмыльнулся я. - Отойди-ка подальше.
Легко вспрыгнув на подоконник, я ступил на кирпичный карнизик, аккуратно закрыл за собой окно и только после этого… нет, не спрыгнул, а изящно спланировал на мягкую, теплую, на такую близкую землю…
И угодил ногой в глубокую рытвину, упрятанную в траве. Едва коснувшись земли, не завершив еще полета, я почувствовал вместо надежной опоры под левой ногой край какого-то страшного провала.
"Не вовремя как", - пронеслась отчаянно спокойная мысль. Сейчас же вся совокупная тяжесть различных частей моего любовно взращенного тела обрушилась на неловко подогнутую лодыжку. Там что-то коротко хрустнуло. "Травма голеностопа, - успел еще подумать я. - Идиот, кто тебя просил так сигать?"
От этой мысли острая нестерпимая боль прострелила меня насквозь, и я свалился на мокрую траву.
- Ты чего? - спросил Бакалаврин, появляясь в небе надо мной.
- Яма! - прошипел я и приподнялся на локте. Алины поблизости не было. - Яма расперетудытвоютакая!
- Ладно, поднимайся. - Бакалаврин подхватил меня под мышки и поставил на ноги. - Идти можешь?
- М-м! - замычал я, пытаясь наступить на больную ногу.
- Ну, держись, - Миша подставил плечо, - как-нибудь доскачем. Тут недалеко.
И мы поскакали. В народе для хромых придумана меткая, хоть и безжалостная кличка: рупь-двадцать. Я под это обидное прозвище не подходил, в моей походке мелочи не набралось бы и на троячок.
За углом нас уже заждались. Из открытого окна каминного зала торчали головы.
- Ну что там у вас?
- Помогите забраться человеку, - распорядился Бакалаврин и, подсаживая меня, добавил:
- Водкой надо будет ногу растереть…
Салон научной мысли и впрямь оказался неплох. Огромный камин, отделанный плиткой теплых тонов и медным листом тонов огненно-горячих занимал всю стену. Еще не затопленный, он, казалось, уже грел комнату. Возле камина лежали заботливо приготовленные поленья, на крючьях специальной стойки были развешены чугунные принадлежности: грозного вида щипцы, будто специально предназначенные для сокрушения ребер и вырывания печени, какие-то метелочки и лопаточки на длинных витых черенках и, наконец, мощная кочерга с отполированной ладонями медной рукоятью.
Большие окна зала были занавешены шторами белого атласа в шикарную кабинетную складку, покойные кресла окружали низкий восьмиугольный столик. На полу, конечно, ворсистый ковер.
Впрочем, все это я разглядел лишь со временем, поскольку, едва перевалив через подоконник, был окружен всеобщей заботой, как инвалид Великой и Беспощадной войны с однообразием жизни. Меня усадили в кресло, разули, велели шевелить ногой, спрашивали без перерыва: "Так не больно? А так?" На что я, смущенно улыбаясь и поглаживая сильно заплывший сустав, отвечал:
- Да ерунда! Сам виноват. Фанера, что возьмешь?
По всему выходило, что получил я простое растяжение связок. Окончательное заключение сформулировала Алина:
- Жить будет, - сказала она, - но с фортепьяно придется расстаться.
- Ну-ка, сейчас мы его полечим! - засуетился Миша. Он стал раскладывать принесенную снедь на столе.
- Грибы, грибы же где? Хлеба порежьте! Алина! Расставляй-ка, благословясь, посуду! Горчицу брали?
Я не без удивления следил за его медицинскими приготовлениями.
Наконец, стол был накрыт.
- Ну, кажется, все, - удовлетворенно сказал Миша и повернулся ко мне, будто предоставляя слово, - давай!
- Что давать? - не понял я.
Бакалаврин досадливо скривился.
- Неужели не дошло с первого раза? Да погляди же ты на стол! Что ты здесь видишь?
- Ну, жратву, - сказал я.
- Закуску, - тихо шепнул мне кто-то на ухо.
- Ну, закуску, - повторил я, все еще не понимая, чего от меня хотят.
- А можно ли ее есть, эту закуску?
- Можно, но… - снова прошептали позади.
- А-а! - сообразил я. - Эту закуску "грешно есть помимо водки"!
Из-за спин вдруг выступил Еремушко с целой охапкой бутылок в руках. Странно, в нашей Процессии я его не замечал. Все вздохнули, как мне показалось, с облегчением и принялись разгружать Еремушку, а он, откупорив одну склянку, направился ко мне.
- Терзаешься, неразумное чадо? - произнес он с укором.
- Терзаюсь, Еремушко, - улыбнулся я, - как тут не терзаться?
- Не рек ли я тебе, говоря: остерегись?
- Рек, - я с удивлением припомнил, что Еремей действительно предсказывал мне травму и велел смотреть под ноги. Вот тебе и звезды! Эффектно, черт возьми!
- А ну, покажи уязвление, - сказал Еремушко, наливая водки себе в ладонь.
Он мял и разглаживал мой поврежденный сустав, пока не втер в него стакана полтора зелья. Еще полстакана пошло на компресс.
- Хватит, кажись, - произнесен, наконец, и принялся окутывать компресс полиэтиленом.
- Конечно, хватит! - сказал я, косясь на остатки жидкости в склянке. - Спасибо огромное! И давайте вернемся к нашим бокалам.
Я обулся кое-как и, схватив Еремея за руку, энергично ее потряс.
- Давайте выпьем за тех, кто милость к падшим с первого этапа проявлял!
- Призывал, - сказал Бакалаврин.
- Что? - не понял я.