Остановились мы в живописном месте на берегу горной речушки Никишиха. Журчала по камешкам вода. Прохлада бодрила. Собрали валежник, развели костер. Пробовали ловить рыбу - рыбы не было. Пекли картошку. Обжигаясь горячими картофелинами, Владимир причмокивал грязными от золы и сажи губами и показывал большой палец - вкуснятина. Умудрился испачкать и нос, и щеки. Потом затащил меня в воду. Мы барахтались, брызгались, а вода холоднющая. Владимир визжал и громко смеялся. А мне такой отдых никакого удовольствия не доставлял. Выйдя из речушки, я устало повалился на землю. А друг мой бегал, прыгал, кувыркался и гоготал. Мне оставалось лишь удивляться, откуда у него столько энергии. Неожиданно он замер с поднятой ногой, глаза у него расширились и застыли, кончик языка заелозил по нижней губе. Это означало, что нашло просветление, такое у него бывает - щелкнет что-то в голове, и вспыхивает новая мысль.
- Колоссальная идея! - прошептал он и, осторожно опустив ногу, посмотрел на часы. - Ах, как жалко. Только разотдыхался. Конец отдыху.
- Может, объяснишь?
- Тебе - обязательно. Перлингуляция адрофикса при субкаклуссе…, - стоп, опять загибаю. Не знаю, как по-другому. В общем, я нашел способ расколоть ка-спираль, что подтвердит ее существование. Кое-что уточню, изменю и тогда…, - он хлопнул ладонями и зажмурился. - Уф! В путь, Шурка! Мы сегодня хорошее дело сотворим.
У меня было дурное предчувствие, ног отговорить Владимира от задуманного было невозможно. Работал он как под гипнозом. Про обед, конечно, забыл. Я принес ему холодную телятину и горячие пирожки с грибами. Он не притронулся к еде. Добрыня о чем-то спросил его раз, другой и, не дождавшись ответа, оставил в покое. Юлия, видимо, уже имевшая опыт, с улыбкой поднесла ко рту Владимира стакан с кефиром, и тот, продолжая чертить и что-то бормотать, с помощью девушки выпил все до дна. И губы не вытер. Юлия, как ребенку, вытерла их сама.
Составленные уравнения Владимир отправил в вычислительный центр, который располагался тоже в Атамановке. Получив бланк с результатом вычислений, он покосился на меня, потом боязливо прикрыл один глаз, а вторым вперился в бланк:
- Все верно, Сашок. А тут, м-м…заковыка. Впрочем, это несущественно.
Мы разбирали аппараты, меняли контакты, некоторые схемы выбрасывали и монтировали новые. Не заметили, как опустела лаборатория. Стало темнеть. Я напомнил об ужине, но Владимир так посмотрел на меня, что чувство голода моментально исчезло.
Большую часть пространства лаборатории занимала вакуумная камера "Аленушка". Это было уникальное инженерное сооружения в виде многослойного цилиндра диаметром девять метров; в камере получают сверхглубокий вакуум, там достигается температура почти абсолютного нуля. Но главное назначение "Аленушки" - это в малых масштабах изменять геометрию пространства.
Для завершающей операции Владимир залез в крохотный блок-отсек, вроде шлюзовой камеры, где находился энергетический узел. Согнувшись, он ловко орудовал плазменной фигурной отверткой, меняя мезонные контакты.
И тут случилось непоправимое! Диафрагмированный люк блок-отсека вдруг молниеносно и бесшумно закрылся. Я отшатнулся и, пораженный, увидел, что предметы в лаборатории теряют очертания, вибрируют и размазываются по пространству. Одновременно с этим я почувствовал невесомость, быстро перешедшую в неземную тяжесть. Не знаю, сколько продолжалось такое состояние, может секунды, а может и минуты, пока не пришло все в норму. Я непроизвольно глянул на стереодисплей, который зловеще светился - и ужас охватил меня. Кажется, я закричал: блок-отсек соединился с главной камерой "Аленушки" и сейчас в нем образовался сверхглубокий вакуум, в котором космический холод за мгновения высасывает из тела все тепло до последней калории. Владимир, милый Вовка! Я представил себе его ледяное тело и чуть не потерял сознание. Из почти шокового состояния меня вывел затухающий ореол стереодисплея, в глубине которого сверкали красные цифры - три тысячи градусов. Врет дисплей или мне почудилось. Я вырубил питание и, убедившись, что блок-отсек изолирован от основной камеры, до отказа включил автономное реле. Люк открывался медленно, впуская в отсек малыми порциями воздух. На меня пахнуло жаром. Из одной крайности в другую - Владимир не замерз, он сгорел. "Аленушка" превратилась в крематорий. А вот и серый пепел на дне, все, что осталось от моего друга. Ничего не соображая, в каком-то оцепенении я собрал пепел в стеклянную банку и куда-то поставил ее. Другой на моем месте забил бы тревогу, да это и нужно было сделать, но я был настолько потрясен смертью Владимира, что ничего не соображал. Не помню, как покинул лабораторию и приплелся домой. Но хорошо запомнил бегемота, я стоял и машинально чесал ему за ухом.
Впервые я столкнулся со смертью в этом устроенном мире. Аварии и несчастные случаи здесь чрезвычайно редки, неизлечимых болезней нет, люди умирают от старости - это естественно и не страшно. Но молодой, здоровый, жизнерадостный… В полной прострации я опустился на диван и бестолково отвечал на вопросы пришедшего в гости Святополка. Тогда он стал с кем-то разговаривать по видофону, после чего загнал бегемота в дальнюю комнату и закрыл ее.
Первыми ко мне прибежали встревоженные Захар и Архип. И я даже удивился, мне казалось, что они люди черствые и равнодушные, а ведь как беспокоятся за мое здоровье. Вслед за ними примчался раскрасневшийся Тока, пришли Юлия с Добрыней, а за ними показались молодые супруги Марковы. Что случилось? Срочно врача!
- Не надо врача, - пробормотал я, собираясь с духом, чтобы приступить к рассказу. Все ухаживали за мной. Юлия ласково провела ладонью по моей холодной щеке.
- Владимир сгорел, - наконец четко сказал я. - Прах его в банке, - и понял, что последней фразой сделал ошибку.
- Прах? - удивился Добрыня. - В банке?
- Бредит, - жалостливо, но уверенно сказала Юлия и пощупала мой лоб, и сразу стало жарко.
Подоспел врач. Он признал у меня сильное нервное потрясение и в его руках сверкнул ультразвуковой шприц. Укол был совершенно безболезненный, даже приятный, охлаждающий.
- Порядок. Оставьте его одного.
Квартира вмиг опустела: врача здесь слушались. Лекарство действовало, благотворно повлияли и прикосновения ко мне Юлии. Я быстро приходил в себя, успокоился, мысли прояснились. Лежал и думал о гибели Владимира и вообще о смерти. Ну почему, почему человек должен умирать, погибать - словом, уходить в небытие навечно. Навечно! И откуда-то из глубин сознания выскочила робкая мысль, что не так то все просто в природе, что существует бессмертие индивида, что смерть - это всего лишь распад белковых структур организма, но эти же структуры на какой-то другой основе создаются в неисследованных областях Вселенной, а может и в других измерениях. И таким образом, Владимир, и я, вообще все люди будут жить хоть и не вечно, но, по крайней мере, соизмеримо с временем жизни галактик. Я расслабился и заснул.
Сон приснился поразительно яркий, насыщенный и красками, и запахами, и звуками. Мы с Владимиром на Никишихе. Он брызгает на меня водой и смеется: "Говоришь, я сгорел? Ха-ха. Сгорела лишь моя плоть, это верно. Но я жив, Шурик, жив". Он обнял меня, закружил, и мы оба упали. Владимир развалился на траве и дурашливо запел: "Жил-был у бабушки серенький козлик".
Я спал и, наверное, улыбался. Проснувшись - затосковал, хоть в петлю лезь. Поднялся и принял холодный душ. Было раннее утро. Бегемот ворочался и издавал неясные тревожные звуки. Сегодня я расскажу сотрудникам лаборатории и о своем загадочном появлении, и о бегемоте, Ио смерти Владимира, и бредом мой рассказ никто не назовет. Пусть исследуют пепел. Я заторопился, чтобы пораньше прийти в институт и взять банку с прахом Владимира.
Но тут распахнулась дверь, и на пороге возник…живой, невредимый Владимир. Я остолбенел, и первая мысль была о том, что это - галлюцинация. Однако галлюцинация презрительно усмехнулась, приблизилась ко мне и хлопнула по плечу:
- Рассказывай, пакостник!
- Ты? - пролепетал я. - Живой?
- Ай, артист, ну артист! Ой, какой страшный! Да ты заболел!
- Я здоров. А вот ты вчера сгорел в блок-отсеке. Я сам твой пепел в банку собрал.
- Оба рехнулись, - выпучил глаза Владимир и бесцеремонно втолкнул меня в спальню. - Выкладывай, что натворил?
- Ничего, я только наблюдал. Питание вдруг само выключилось, люк сам по себе закрылся, ты оказался в вакууме, потом температура три тысячи градусов…вот и все, сгорел.
И чувствую, как по моей щеке стекает слеза радости. Владимир понял, что я говорю серьезно.
- Очень трогательно. А теперь слушай. При соединении гра-контакта меня будто ударило током - и я выключился… А включился знаешь где? В лесу возле Никишихи, на том месте, где мы вчера отдыхали. Здорово, да?
Я подивился совпадению, что именно там видел его во сне. А чтобы подтвердить свое пребывание на Никишихе, он развернул платочек и показал горелую кожуру картошки и соль, перемешанную с землей.
- И понимаешь, Санек, часа четыре я был в беспамятстве. Так и подумал, что за это время ты перетащил меня на Никишиху. Голова разламывалась - для чего ты это сделал? На шутку не похоже, да и не к месту она. Пока выбрался на дорогу, уже рассвело. И прямо оттуда к тебе за разъяснениями. А ты еще сильнее запутал меня.
Я сидел с раскрытым ртом. Верил и не верил.
- Рот можно закрыть, - сказал Владимир. - Больше добавить нечего?
- Вчера я хотел рассказать нашим о твоей смерти, но они подумали, что у меня бред. Врача вызвали.
- Да, - устало проговорил Владимир. - Это почище всякого бегемота. Что ж, будем расследовать. И это замечательно! Хочу взглянуть на свой прах. Где он? Бежим!