- Клаус… ты же знаешь, что мы никогда отсюда не выйдем. Зачем врать… сейчас принято говорить пациентам правду. Нет же никакой возможности… Ты сам понимаешь, что нас не будут искать. И у них нет интереса оставлять нас в живых.
И ты знаешь? Меня это уже не пугает. Я другого боюсь… что это будет слишком долго.
- Прекрати! - я встряхнул его за плечи. Посмотрел в глаза, - прекрати немедленно. Мы выйдем отсюда, Нико, ты слышишь? Мы выйдем.
И для того, чтобы речь моя обрела убедительность, добавил то, что подслушивающие и так планировали наверняка.
- Нас будут искать. Амару существуют на самом деле. Один из них - мой двоюродный дед. Я уверен, что он не оставит нас здесь. У них есть технологии, которые и не снились этим! И амару найдут нас.
Мне показалось, или глаза Нико приобрели более осмысленное выражение?
- Черт… - он повернулся на бок, застонав при этом, - да где же они, твои амару… Знаешь, а Кюблер-Росс кое-чего не учла в своей книге… Ну знаешь, про умирающих, про стадии примирения со смертью. А ведь казалось бы, она имела дело с раковыми больными, там тоже боль. Она не учла, что все бывает намного проще - раньше, чем человек проходит все эти стадии, он просто начинает мечтать умереть. Потому что умереть намного легче и приятнее, чем терпеть… вот все это… дальше. Ты знаешь, о чем я?
- Приблизительно, - ответил я. Конечно, я не читал никакую Кюблер-Росс. Но какая сейчас разница? Я машинально погладил Нико по голове, - ты поспи лучше. Поспи, нам понадобятся силы.
Сам я не мог заснуть, в моей крови болталась такая чертова смесь, что сон был гарантированно расстроен. Я лежал в сгустившихся сумерках, глядя в потолок и думал о том, что как раз вот этого выхода - которым я пытался утешить Нико - ни в коем случае нельзя допустить. По моим подсчетам - а я отмечал дни, выцарапывая на стене черточки - мы находимся здесь уже двадцать дней. Нас все время держат в одной и той же камере, это логично - именно эту камеру они укрепили и тщательно охраняют. Из нее вообще нет шансов выбраться.
Если Анквилла собирался найти нас - то уже нашел, уже знает, где мы, и вероятно, уже как-то готовится к спасательной операции.
И это означает, что пора действовать.
Я все-таки заснул в тусклом свете ночной лампы, не знаю, когда. Разбудил меня, как обычно, лязг засова снаружи: нам принесли еду.
Нико отпил немного кофе помоечного вкуса и один раз откусил нежаренный тост с сыром. Я заставил себя съесть целый кусок хлеба с дешевой салями, но кофе тоже не одолел. Нико мне не нравился совершенно: был он вялый, такой же бледный, как вчера, на вопросы отвечал односложно.
- Болит что-нибудь? - спросил я, дожевывая свой хлеб. Нико взглянул на меня воспаленными глазами и мотнул головой.
- Соберись, - попросил я, - съешь чего-нибудь, нам нужны силы. Ну, чего ты? - я вроде как ободряюще хлопнул его по плечу. Нико вдруг затрясся.
- Я боюсь, - прошептал он. Взглянул на меня, и вдруг лицо исказилось, хлынули слезы.
- Я боюсь, Клаус! Они сейчас опять меня возьмут… а я не могу больше, ну не могу я, как ты не понимаешь! - он вскочил. Схватил поднос с завтраком и швырнул в стену, кофейный термос подозрительно звякнул. Нико бросился к двери, я за ним и удержал в последний момент - он только собрался колотить в дверь. Вместо этого Нико начал бороться со мной и оказался неожиданно сильным, видно, от отчаяния. Я не успел вспомнить хоть какой-нибудь прием, как он уже швырнул меня на койку. Однако это его успокоило. Нико сел напротив меня, напоследок стукнув кулаком по спинке кровати.
- Они больше не будут так делать, - сказал я успокаивающе. Нико шмыгнул носом.
- Ты откуда знаешь?
- Это логично, подумай сам. Если это было исследование болевой чувствительности, то они уже получили результаты, что еще-то нужно?
- Ты даже не представляешь, как долго можно обследовать человека и что изучать! Например, чувствительность к общему переохлаждению организма. Терморецепторы… жечь меня сигаретами они еще не додумались. Сенсорная депривация еще есть. Голод. А как насчет состояния иммунной защиты? Чума, холера… да хотя бы дизентерия. О психиатрии я уже не говорю! С тобой вчера уже начали.
Меня передернуло.
Как сказать ему о моем плане, да хотя бы о том, что этот план вообще есть? Но это обязательно привлечет внимание сволочей. Они будут настороже. Нет, лучше уж не стоит.
Нико снова лег на койку, лицом к стене. Разговаривать с ним бесполезно, да мне и не хотелось сейчас говорить. Он не может, видите ли. А я могу разве? Спокойно, Клаус, спокойно. Ему все же вчера досталось больше.
План. Нет у меня никакого плана! Какой тут может быть план в самом деле? Я только могу представить, как охраняется камера, и я точно знаю, что надо попробовать бежать - даже под угрозой жизни. Но как бежать - я этого не знаю и выяснить не могу, и к тому же они все время разделяют нас, а бежать одному - нет смысла.
Дверь снова открылась, крупное тело Нико заметно дернулось.
- На выход, оба, - скомандовал охранник. Это уже интереснее. Сегодня нас не разделят? Я встал и первым подошел к двери. Нико с кряхтеньем сползал с койки.
Охранников было двое, один шел впереди, другой конвоировал нас сзади. Я еще раз внимательно рассмотрел одежду и вооружение - ничего особенного, обычный полицейский набор: Вальтер Р-99 в кобуре, японская дубинка-тонфа и наручники.
На этот раз мы поднялись на второй этаж. Насколько я помнил расположение, там должен находиться кабинет Мюллера - и хотя таблички на двери не было, я узнал помещение.
Нас ввели в кабинет, усадили на два жестких стула. Мюллер оторвал взгляд от монитора на своем столе.
- Доброе утро, господа! Как вам спалось?
Мы оба не отвечали. Два окна, думал я. Решетки. И второй этаж.
Один из охранников вышел, второй застыл у двери. Мюллер изобразил улыбку.
- Вы сегодня неразговорчивы. Нет настроения?
- Какого черта вы держите нас здесь? - сорвался Нико, - вы представляете, что вы делаете и чем рискуете?
Мюллер остановил на нем холодный взгляд голубых арийских глаз.
- Абсолютно ничем, герр Ватерманн. Не считайте нас идиотами. Все, что мы делаем - санкционировано и согласовано. Просто мир выглядит несколько иначе, чем вы думали до сих пор.
- Что вы хотите от нас? - спросил я, - всю информацию, которая у меня была, вы уже получили.
- Скажите, а вот сами вы… как, разделяете идеи этой их хальтаяты? - поинтересовался Мюллер. Мне смутно припомнилось, что об этом шла речь и вчера, под капельницей. Но что я тогда говорил?
- Очевидно, нет. В конце концов, я мог бы уйти с дедом еще тогда. Но я отказался.
- Вот именно, - подчеркнул Мюллер, подняв палец, - вы отказались. И это дает нам определенную надежду! А почему вы отказались, Оттерсбах?
- Не ваше дело, - буркнул я. Мюллер покачал головой.
- Мое. Вы еще не поняли? Все, что происходит в пределах вашей черепной коробки - это именно мое дело. Вчера вы сказали кое-что другое.
- Я не помню, что говорил.
- Вы сказали, что хотели бы просто жить спокойно. И что амару убийцы.
- Думаете, что вы лучше? - поразился я.
- Да, Оттерсбах. Мы лучше. Поймите, в этом мире суть не в гуманизме, не в том, кто и как поступает. Стоит только окунуться в политику, тронуть немного рычажки, которые двигают этим миром - и неизбежно замараешься. Чистых нет. Мы защищаем демократию в странах Ближнего Востока - но при этом убиваем людей, разрушаем их жилища, инфраструктуру, обрекаем на нищету и голод. Хотя и их правительства тоже хороши. Где вы видели на этой земле чистых и праведных? Их нет. Разница в другом. Мы хотим, чтобы вот этот мир, такой, как он есть - сохранился. Чтобы дети смеялись и ходили в школу, чтобы люди покупали машины и ездили в отпуск, чтобы выпускались новые айфоны и айпады, чтобы этот мир, вот такой, как он есть, нелепый, иногда жестокий, иногда печальный, пестрый человеческий мир - все-таки жил. А они хотят уничтожить этот мир. Господа, вы оба были гимназистами, получили хорошее образование, вы приличные люди… вы что, действительно так ненавидите наш мир?
- А вы что, - спросил я, - серьезно считаете себя спасителем человечества?
Мюллер грустно улыбнулся.
- Не я дал название нашей организации. Да, голливудские фильмы - это забавно. Но ведь может наступить такой момент, когда всему человечеству будет грозить опасность. Даже если это многократно обыграно в кинематографе… И этот момент близится. И вы - вот вы что, против человечества?
- Нет, - сказал я, - мы обыватели. Мы хотим просто банально жить, никого не трогая. Отпустите нас, и мы обо всем забудем. Просто отпустите.
На миг во мне даже надежда проснулась. Так или иначе, но с нами беседовали, разговаривали, не рассматривали как простой биологический объект, подопытных кроликов.
- Лимит моего доверия вы исчерпали в Ганновере, Оттерсбах, - сухо ответил Мюллер, - вы помогли уйти этой женщине. Теперь у нас другие отношения. Какие могут быть человеческие отношения с нелюдями?
- Хорошо, - согласился я, - пусть я виноват перед вами. Но Нико не сделал ничего. Вообще ничего! Зачем вы его держите здесь?
Нико громко засопел. Мюллер тонко улыбнулся.
- Выявить образцы таких, как вы, непросто. Тем более, организовать их изъятие. Так что мы убиваем сразу нескольких зайцев… но к делу, Оттерсбах. Я не случайно вызвал вас сегодня. Что вы скажете по поводу вот этого?
И он положил передо мной белый плотный лист бумаги А4, сложенный вчетверо и теперь расправленный. На бумаге печатными ровными буквами чернильной ручкой были выведены следующие слова.