- Знаю, дорогой мой мальчик, твоей вины тут нет! Я всегда держался в стороне, вдали от тебя, чтоб не скомпрометировать тебя в глазах тетушкиного семейства, но я неустанно, день за днем следил за твоей учебой. Я говорил себе: быть не может, чтобы дитя моей сестры, сын великого художника, совсем не унаследовал бы поэтических наклонностей своего отца. И я не ошибся. Ведь ты пришел сюда отыскать творения величайших поэтов Франции! Да, мальчик мой! И я разыщу их для тебя! Мы будем читать их вместе, и никто не станет нам мешать. Позволь мне обнять тебя - в первый раз!
Старик сжал Мишеля в объятиях, и тот почувствовал, что возрождается к новой жизни. Никогда еще ему не приходилось испытывать столь сладостного волнения.
- Но скажите, дядюшка, а как вам удалось узнать обо мне все, начиная с самого детства?
- Мой дорогой мальчик! У меня есть друг, славный человек, который очень тебя любит, - это твой преподаватель Ришло. От него-то я и узнал, что ты из нашей породы. Я всегда следил за тобой, я прочел и твое сочинение по латинскому стихосложению. Сюжет отнюдь не простой, взять, к примеру, хотя бы имена собственные: "Маршал Пелисье на башне Малахова". Но в конечном счете мода на исторические сюжеты не проходит, и, клянусь, ты неплохо с этим справился!
- Ну что вы! - запротестовал Мишель.
- Не возражай, - оборвал его старый ученый, - в имени Пелисьеруса ты сделал два долгих и два кратких слога, а в названии Малахов - один краткий и два долгих. И ты совершенно прав! Послушай! Я запомнил эти две превосходные строчки:
Jam Pelissiero pendenti ex turre Malacoff
Sebastopolitan concedit Jupiter urbem…
Ax, дитя мое, сколько раз я жалел, что не могу ободрить тебя, поддержать твои прекрасные начинания, и все из-за этого семейства, которое презирает меня; но ведь все-таки оно оплачивало твою учебу! Теперь, надеюсь, ты будешь меня навещать, и довольно часто.
- Каждый вечер, дядюшка, как только выдастся свободное время.
- Но мне кажется, что твои каникулы…
- Какие каникулы, дядюшка! С завтрашнего утра я начинаю работать в банкирском доме моего кузена!
- Ты - в банкирском доме! - воскликнул старик. - Ты - в мире дельцов! Что ж, неудивительно! Кем бы ты мог стать? Такой неудачник, как я, вряд ли сможет тебе помочь! О дитя мое, с твоими идеями и твоими способностями ты родился слишком поздно, чтобы не сказать - слишком рано, ибо, судя по нынешним обстоятельствам, не остается даже надежды на будущее!
- Разве я не могу отказаться? Разве я не свободен?
- Нет, ты не свободен. К несчастью, господин Бутардэн больше чем просто твой дядя, он - твой опекун, и я не хочу, не должен поощрять твои пагубные стремления! Ты молод, работай, чтобы стать независимым, и тогда, если вкусы твои не изменятся, а я еще буду жив, приходи ко мне.
- Но работа в банке приводит меня в ужас, - взволнованно проговорил Мишель.
- Не сомневаюсь, мой мальчик! Но если бы у моего очага хватило места для двоих, я сказал бы тебе: приди, и мы будем счастливы! Однако такое существование для тебя совершенно бессмысленно, ибо все устроено так, что следует стремиться хоть к какой-нибудь цели. Нет, надо работать! Забудь обо мне на несколько лет - я был бы тебе плохим советчиком. Не говори дяде о нашей встрече, это может тебе только навредить. Не думай больше о старике, который давным-давно покинул бы сей мир, если б не сладостная привычка - каждый день навещать своих старых друзей на книжных полках этого зала.
- Когда я стану свободным… - начал Мишель.
- Да, через пару лет. Сейчас тебе шестнадцать, в восемнадцать ты достигнешь совершеннолетия. Что ж, подождем. Но помни, Мишель, что ты всегда можешь рассчитывать на мое крепкое рукопожатие, добрый совет и любящее тебя сердце. Ты ведь будешь меня навещать? - добавил старик, противореча самому себе.
- Да! Конечно, дядюшка! А где вы живете?
- Далеко, очень далеко! На равнине Сен-Дени; но благодаря радиальной ветке метрополитена, что идет по бульвару Мальзерб, дом мой оказывается буквально в двух шагах. Я занимаю крошечную, очень холодную комнату, но с твоим появлением она станет большой, а наше горячее рукопожатие согреет ее.
Беседа племянника с дядей продолжалась в том же духе: старый ученый пытался умерить те благородные устремления, которыми так восхищался в юном поэте, но его слова то и дело опровергали его намерения. Он хорошо знал, до какой степени неестественным, невыносимым, несуразным было положение художника в деловом мире.
Так они беседовали обо всем. Добрый старик был подобен старинной книге, которую юноша мог бы листать время от времени, дабы она поведала ему о делах давно минувших.
Мишель рассказал о цели своего визита в библиотеку и попросил дядюшку объяснить, отчего словесность в таком упадке.
- Литература мертва, мой мальчик, - ответил дядя. - Видишь эти пустынные залы, эти книги, погребенные под слоем пыли… Никто их больше не читает. Я здесь как сторож на кладбище, где эксгумация воспрещается.
За разговором время протекло незаметно.
- Уже четыре часа! - воскликнул старик. - Пора расставаться.
- Мы будем видеться, - сказал Мишель.
- Да! То есть нет! Дитя мое! Давай никогда больше не говорить ни о литературе, ни об искусстве! Принимай жизнь такой, какая она есть! Ты прежде всего воспитанник господина Бутардэна, а уж потом племянник дядюшки Югнэна!
- Позвольте мне проводить вас, - проговорил юный Дюфренуа.
- Нет! Нас могут увидеть. Я пойду один.
- Тогда до следующего воскресенья, дядюшка.
- До воскресенья, дорогое дитя.
Мишель вышел первым, но на некоторое время задержался на улице. Он видел, как старик еще довольно твердым шагом направился к бульвару. Юноша следовал за ним до самой станции "Мадлен".
"Наконец-то, - говорил он себе, - я больше не одинок в этом мире!"
Он возвратился в особняк Бутардэнов. К счастью, семейство обедало в городе, и Мишель мог спокойно завершить у себя в комнате свой первый и последний день каникул.
Глава V
ГДЕ РЕЧЬ ПОЙДЕТ О СЧЕТНЫХ МАШИНАХ
И О КАССАХ, КОТОРЫЕ ЗАЩИЩАЮТ САМИ СЕБЯ
На следующее утро, в восемь часов, Мишель Дюфренуа направился в банк "Касмодаж и Кº". Конторы размещались на улице Нёв-Друо, в одном из домов, возвышавшихся на месте старой Оперы. Молодого человека проводили в обширное помещение в форме параллелограмма, где стояли аппараты необычной конструкции, чем-то напоминавшие огромные пианино; назначение этих машин он понял не сразу.
Бросив взгляд в соседнюю комнату, Мишель обнаружил там гигантские, похожие на крепости кассы. Еще немного - и на них вот-вот появятся зубцы и, похоже, в каждой свободно разместится человек двадцать гарнизона.
При виде этих бронированных сейфов Мишель содрогнулся.
"Да они наверняка выстоят даже при взрыве бомбы", - подумал он.
Несмотря на столь ранний час, вдоль этих внушительных монументов степенно прогуливался человек лет пятидесяти; за ухом у него с готовностью торчало гусиное перо. Вскоре Мишель узнал, что тот принадлежал к семейству Счетоводов и сословию Кассиров. Этот пунктуальный, педантичный, злобный и ворчливый тип с энтузиазмом инкассировал и с горечью выплачивал. Казалось, выплаты им расценивались как грабеж собственной же кассы, а поступления - как возмещение убытков. Под его руководством около шестидесяти клерков, экспедиторов, копировщиков торопливо записывали и подсчитывали.
Юному Дюфренуа предстояло занять место среди них. Рассыльный отвел Мишеля к важному лицу, уже ожидавшему его прихода.
- Месье, - произнес Кассир, - войдя сюда, прежде всего за будьте, что вы принадлежите к семье Бутардэн. Это приказ.
- Меня вполне устраивает… - отозвался Мишель.
- В начале обучения вы прикрепляетесь к машине номер четыре.
Мишель обернулся и увидел агрегат. Это был счетный аппарат.
С тех пор как Паскаль сконструировал подобный инструмент - изобретение, казавшееся тогда воистину чудом, мы ушли далеко вперед. Впоследствии архитектор Перро, граф де Стэнхоуп, Тома де Кольмар, Море и Жэйе удачно усовершенствовали счетные устройства.