Глава IV
О НЕКОТОРЫХ АВТОРАХ XIX СТОЛЕТИЯ,
А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ТРУДНО
РАЗДОБЫТЬ ИХ КНИГИ
Мишель быстро вышел на улицу и направился к Дому книги пяти частей света, огромному пакгаузу на улице Мира, которым руководил крупный государственный чиновник.
"Тут наверняка сосредоточены все сокровища человеческого разума", - думал наш герой.
Он вступил в обширный вестибюль, посередине которого размещалось центральное Бюро заказов, связанное телеграфом с самыми удаленными точками магазина. Многочисленные служащие беспрестанно сновали во всех направлениях. Специальные подъемники, приводимые в движете противовесами, скользящими по проложенным в стенах шахтам, поднимали служащих к верхним рядам стеллажей. Толпы посетителей осаждали бюро, и разносчики сгибались под тяжестью книг.
Застыв от изумления, Мишель тщетно пытался пересчитать бесчисленное множество томов, теснившихся на полках, но вскоре взгляд его заблудился в бесконечных галереях этого имперского учреждения.
"Мне никогда не удастся прочесть все это", - подумал он, занимая очередь в Бюро заказов. Наконец он добрался до окошечка.
- Что желаете, месье? - спросил его служащий, заведующий секцией заказов.
- Я хотел бы Полное собрание сочинений Виктора Гюго, - ответил Мишель.
Служащий вытаращил глаза:
- Виктора Гюго? А что он написал?
- Это один из великих, даже величайших поэтов девятнадцатого века! - проговорил, краснея, Мишель.
- Вам известно это имя? - спросил служащий у своего коллеги, заведующего секцией поиска.
- Никогда о нем не слышал, - удивился тот. - Вы уверены, что правильно написали имя? - обратился он к Мишелю.
- Совершенно уверен, - подтвердил молодой человек.
- Честно говоря, - продолжал служащий, - нам не часто приходится продавать литературные сочинения, но раз вы так уверены… Рюго, Рюго… - повторял он, передавая по телеграфу заказ.
- Гюго, - поправил Мишель. - Будьте любезны, справьтесь также о Бальзаке, де Мюссе и Ламартине.
- Это ученые?
- Нет! Писатели.
- Ныне живущие?
- Нет. Умершие сто лет назад.
- Месье, мы приложим все усилия, чтобы выполнить ваш заказ. Но, боюсь, наши поиски будут долгими, а главное, совершенно напрасными.
- Я подожду, - растерянно произнес Мишель и отошел в сторону.
"Значит, всей этой славы не хватило даже на век! - думал он. - И "Восточные мотивы", "Раздумья", "Первые стихотворения", "Человеческая комедия" забыты, затеряны, утрачены безвозвратно, никому не известны! В общем, канули в Лету!"
Тем временем гигантские паровые подъемные краны опускали в различные залы огромные пачки книг, а возле центрального бюро толпилось изрядное количество покупателей. Один заказывал "Теорию трения" в двадцати томах, другой - "Обзор работ по проблемам электричества", третий - "Руководство по смазке ведущих колес", четвертый спрашивал "Монографию о новейших открытиях в области рака мозга".
"Вот так, - размышлял Мишель, - опять естественные науки! Опять промышленность! Здесь, как и в коллеже, ни звука об искусстве! Надо быть безумцем, чтобы спрашивать художественную литературу! Может, я и впрямь не в своем уме?"
В таких вот раздумьях наш герой провел целый час. Поиски продолжались, телеграф работал без устали, требуя подтверждения имен авторов. Перерыли подвалы и чердаки - все тщетно. Пришлось смириться.
- Месье, - заведующий отделом ответов наконец обратился к Мишелю, - у нас указанных вами авторов нет. В свое время они были, наверное, не слишком известны; их сочинения вряд ли переиздавались…
- Но "Собор Парижской Богоматери", - отозвался молодой человек, - был издан тиражом в пятьсот тысяч экземпляров.
- Охотно верю, месье, но из старых авторов, переизданных в наши дни, у нас имеется только Поль де Кок, моралист прошлого века; сдается мне, что он недурно писал. Если вы желаете…
- Я поищу в другом месте, - уклонился Мишель.
- О! Вы обегаете весь Париж и ничего не найдете. Чего нет здесь, нет нигде.
- Посмотрим, - пробурчал Мишель, направляясь к выходу.
- Но, месье, - настаивал служащий с усердием, достойным приказчика из бакалейной лавочки, - может, вам предложить современных авторов? У нас есть несколько сочинений, наделавших немало шума в последнее время. Для поэтических сборников они идут совсем неплохо…
- О! Весьма заманчиво, - оживился Мишель, - у вас есть и современная поэзия?
- Разумеется. Например, "Электрические гармонии" Мартийяка, отмеченные Академией наук; или, к примеру, "Раздумья о кислороде" господина де Пюльфаса, "Поэтический параллелограмм", "Обезуглероженные оды"…
Дальше Мишель слушать уже не мог. Ошеломленный и обескураженный, он выскочил на улицу. Даже то немногое, что осталось от искусства, не избежало гибельного воздействия времени! Естественные науки, химия, механика безжалостно вторглись в сферу поэзии!
- И такую галиматью читают, - повторял он, шагая по улицам, - и даже покупают! И авторы под ней подписываются! И занимают место на книжных полках, отведенных под беллетристику! А Бальзака и Виктора Гюго в магазинах не найти! Но где же тогда их искать? Конечно, в библиотеке!
И Мишель устремился в Императорскую библиотеку. Она заметно разрослась и уже занимала большую часть зданий на улице Ришелье, начиная от улицы Нёв-де-Пети-Шам до улицы Биржи. От беспрестанно поступающих книг старинный особняк Неверов трещал по швам. Каждый год в свет выходило баснословное количество научных трудов, издатели с ними не справлялись, и поэтому государству пришлось взять на себя труд издателя. Даже если умножить на тысячу девятьсот томов, оставленных Карлом V, то полученная цифра все равно будет далека от общего числа книг, хранящихся в библиотеке; с восьмисот тысяч книг в 1860 году библиотечное собрание возросло до двух миллионов с липшим.
Мишелю указали на залы, отведенные под художественную литературу, и по лестнице иероглифов, на которой вовсю орудовали киркой реставраторы-каменщики, он поднялся наверх.
Добравшись до зала словесности, Мишель нашел его совершенно безлюдным; однако теперь он казался гораздо более притягательным, нежели был в прежние времена, когда его заполняли любознательные читатели. Впрочем, сюда иногда забредали поглазеть иностранцы, подобно тому как едут взглянуть на пустыню Сахару; тогда им показывали стол, за которым в 1875 году умер один араб, проведший здесь всю свою жизнь.
Формальности, необходимые для получения литературы, оказались тем не менее достаточно сложными: в требовании за подписью читателя следовало указать название книги, ее формат, дату выхода, номер и фамилию автора, словом, не будучи отягощенным изрядным грузом знаний, листок заполнить было невозможно. Более того, требовалось еще указать свой возраст, место жительства, профессию и цель исследования.
Мишель заполнил требование в полном соответствии с принятыми правилами и протянул его заспанному библиотекарю. Следуя его примеру, дежурные по залу, прикорнувшие на стульях, расставленных вдоль стен, оглушительно храпели. Их должности стали теперь такой же синекурой, как и обязанности билетеров в театре "Одеон".
Внезапно пробудившись, библиотекарь поднял глаза на дерзкого юношу, затем прочитал требование, и на его физиономии отразилось полное изумление. После долгого размышления он, к великому ужасу Мишеля, отослал его к служащему рангом пониже, одиноко трудившемуся возле окна за маленьким столиком.
Мишель увидел человека лет семидесяти, с живым, доброжелательным взглядом и улыбкой на лице, словом, типичного ученого, который знает, что ничего не знает. Этот скромный служащий взял требование и внимательно изучил его.
- Так вы спрашиваете авторов девятнадцатого столетия? - проговорил он. - Право же, для них это большая честь; воспользуемся случаем и смахнем с книг вековую пыль. Итак, господин… Мишель Дюфренуа?
Прочитав имя, старик порывисто вскинул голову.
- Вы - Мишель Дюфренуа! - воскликнул он. - В самом деле, а я даже и не взглянул на вас.
- Вы меня знаете?
- Знаю ли я вас!..
Больше старик не мог вымолвить ни слова: на его добром лице отразилось неподдельное волнение, он протянул Мишелю руку, и тот искренне и горячо пожал ее.
- Я - твой дядя, - произнес наконец старичок, - твой старый дядюшка Югнэн, брат твоей бедной матушки.
- Вы - мой дядя? - взволнованно воскликнул Мишель.
- Ты меня не знаешь! Но я тебя знаю, дитя мое! Я присутствовал при вручении тебе приза за великолепное латинское стихосложение! Ах, как сильно билось мое сердце, а ты об этом даже не подозревал!
- Дядюшка!