- Так воздержитесь. Не стоит огорчать старика. А о снятии с текущего счета партии крупных сумм Мердок знать не может. Но несомненно, что у него свои люди и в директорской канцелярии. Мердок - человек опасный.
- Он сам этим хвастает, - говорю я. - И станет куда опаснее, если пройдет билль о политических ассоциациях.
- Вы еще новичок, советник. Но у вас хороший политический нюх. Билль пройдет, не пройдет Мердок.
- У него есть шансы.
- Он погрязнет в том, в чем сейчас обвиняет популистов. Начнет скупать голоса. И неизбежно будет скомпрометирован.
- А до этого скомпрометирует нашу партию.
- Сомневаюсь. Он только пугает нас в преддверии билля. Билль ему нужнее.
- Но у него есть и непродажные голоса.
- Сколько? Десяток тысяч "профессионалов" с большой дороги? Сколько-то лавочников. Сколько-то моих друзей, фабрикантов. Ну, проведет он в сенат горсточку реставраторов. А у нас одних фермеров более полумиллиона. А ремесленники? А батраки? А издольщики? А часть рабочих, которая всегда идет с нами? Правда, уйдут от нас католики и евангелисты. Но почему они будут блокироваться не с нами, а с "джентльменами"? Не убежден. И трудовики охотно отдадут нам свои голоса, если мы станем чуточку прогрессивнее наших соперников. Придется в чем-то уступить левым. Расширяя промышленность, нельзя забывать и о рабочих руках.
- Значит, вы думаете о расширении промышленности?
- И я не одинок в этом намерении… - Уэнделл встает. - Жаль, что мне надо идти. Хотелось бы поговорить. И не раз. Не возражаете? Тогда инициативу беру на себя. А сейчас взгляните вон на того невзрачного блондина в черном свитере у стойки бара. Единственный человек, которого пускают в клуб в рабочей куртке и без галстука. Видите? Если вы даже только поверхностно заинтересовались политикой, я вас с ним познакомлю.
Так состоялось мое знакомство с Донованом, бывшим литейщиком, позднее старостой цеха металлургов, а теперь - сенатором, депутатом от восьмого кантона Города.
Глава 9
БИЛЛЬ
Прошел месяц со дня нашего последнего разговора с Мартином: он был в длительной командировке от редакции, разъезжал по городам и поселкам периферии. Сейчас он, задрав ноги, лежит у меня на диване. Ночь. Электричества ночью в отеле нет, светят лишь пылающие дрова в камине и свечи в канделябрах. Мартин встает, берет один из них в руки, и свет падает на его похудевшее, небритое лицо.
- Древняя штучка, - говорит он, ставя канделябр на камин. - Чур, рассказывать тебе первому.
Мне действительно рассказывать первому - так мы условились еще до отъезда Мартина. А рассказать есть о чем. Например, о популистской конференции в Вудвилле, сменившей главу партии. Прошел Уэнделл - как и предполагалось, не очень охотно поддержанный фермерами. Но все-таки прошел: сказалось влияние Стила в партийных верхах и тактика "Сити ньюс", купленной Уэнделлом у ее владельцев. Предвыборная кампания уже началась, и хотя в сенате все пока еще оставалось по-прежнему, но повсюду говорили о билле, который вот-вот будет принят сенатом.
- А как относится к биллю Стил? - спрашивает Мартин. - И кстати, что ты у него делаешь?
- Ничего. Должность фиктивная. Знакомлюсь с окружающими его людьми. Именно то, что мне и нужно. А к биллю он относится отрицательно вероятно, будет голосовать против. Я передал ему слова Уэнделла, но он промолчал. В правительстве, думаю, единого мнения нет.
- Скажи мне, наконец, где сенат и где правительство? И что есть что?
- "Что есть что" просто и схематично. В сенате шестьдесят два места. Победившая партия образует кабинет министров, по-здешнему - секретарей. Глава партии - он же премьер-министр, одновременно ведающий государственной собственностью - казной, железными дорогами, рудниками. Четверо остальных секретарей представляют кто - администрацию Города, кто - промышленность и торговлю, кто - сельское хозяйство, а кто - цеховые организации, по-нашему профсоюзы. В сенате они голосуют, в правительстве действуют. Сущность капиталистической системы везде одинакова.
- А что изменит билль?
- Только внесет разлад в систему управления.
- Значит, комми отколются?
- Оставь свой жаргон, Мартин. Противно слушать. И повторяю: не ищи земных аналогий. Коммунистической партии здесь нет. Рабочее движение только еще приобретает организованный характер - мешают цеховая раздробленность и промышленная отсталость. Но уже нарождается что-то вроде социал-демократии марксистского типа.
- Донован? - улыбается Мартин. - Нашел-таки?
Я раздумываю, говорить или не говорить Мартину о моих встречах с Донованом. Первая была, пожалуй, наиболее примечательной…
Мы стояли у стойки бара, уже без Уэнделла, критически рассматривая друг друга.
- Интересно, чем это я мог заинтересовать вас? - спросил Донован. Он был серьезен и холоден.
- Мне нравятся ваши выступления в сенате, - ответил я.
- И мой билль против цеховой раздробленности за всецеховое объединение с единой экономической программой?
- Иначе, за единый профессиональный союз?
- Несколько непривычно звучит, но можно назвать и так. За него голосовали шесть депутатов из шестидесяти.
- Будь я в сенате - я был бы седьмым.
- Интересно, - сказал Донован. - Вы и газету нашу читаете?
- Конечно.
- И точку зрения ее разделяете?
- Вполне.
- Тогда почему вы работаете у Стила?
- Потому что отцы наши были друзьями и участниками Сопротивления в десятом году. Со Стилом мы случайно встретились. Его поразило мое сходство с отцом. Предложил работу. Я согласился, предупредив, что я новичок в политике и только пытаюсь ее осмыслить.
- Ну и как - осмыслили?
- Кое-что. Уэнделл, например, прогрессивнее Стила, так как стимулирует развитие производительных сил, а Стил тормозит его.
Если я и хотел удивить Донована, как удивил Мердока, земными политическими формулировками, то мне это явно не удалось. Донован не удивился, только заметил:
- Вы обманули Стила, Ано, сказав ему, что вы новичок в политике. Я думаю, вы знаете даже больше меня.
На другой день за завтраком в том же сенатском клубе он мне сказал:
- Не экзаменуйте меня, Ано. Все, что вы говорите о классовой борьбе, мне уже давно ясно. Но второй революции может и не быть. Не исключено, что мы придем к власти парламентским путем, когда большинство народа поймет наконец необходимость социалистических преобразований.
Так рассказывать обо всем этом Мартину или нет? Решаю не рассказывать. Наверняка скажет: пропаганда. А интересует его только билль, открывающий Мердоку двери в сенат.
- Пройдет или не пройдет? - гадает он. - Мердок не только будет покупать голоса - он немало получит даром. Подсчитай избирательные ресурсы Мердока. Я объездил по крайней мере два десятка поместий, не считая мелких ферм. Это уже не десятки голосов, а тысячи - вместе с хозяевами за Мердока будут голосовать и все от них зависящие. А ведь раньше они голосовали за популистов. Откуда же перемены? От страха. Все чем-то напуганы, подавлены, взвинчены. И все молчат. "За кого голосуете? - спрашиваю. - За популистов?" Мнутся. "Есть еще время подумать", - мямлит один. "А может, попробую хлеба с маслом", - намекает другой, да не дерзко намекает, а явно с испугом. Только одна вдова, владелица нескольких тысяч акров земли, была достаточно откровенной. "Я всегда голосовала за Стила, но сейчас это мне будет стоить не меньше миллиона франков". Оказывается, к ней заявился бородатый верзила с пистолетом за поясом и объявил в присутствии слуг, что на этот раз не только ей и ее семье, но и всем арендаторам и слугам придется проголосовать не за Стила, а за реставраторов. Нет такой партии? Нет - так будет. А если она не послушается, так ей запросто спалят на полях всю пшеницу. "Вы, конечно, не напечатаете это в своей газете, сказала мне мадам помещица, - я - то знаю, кому она принадлежит. И верзилу знаю, и то, что он спалит мне урожай - тоже знаю. Вы, вероятно, встретите его по дороге и поймете, что с таким джентльменом обычно не спорят". Я действительно его встретил. Догадываешься, кто это? Наш друг Чек Пасква.