- Но ведь большая часть известного нам мира построена из нуклонов, электронов и квантов излучения.
- А если здесь меньшая часть известного нам мира или мира, нам вообще неизвестного? А вдруг это мир совсем новых для нас частиц, не имеющих аналогии в нашей физике?
Вопрошатель сдался, сражённый неожиданным предположением Виэры. Тут кто-то опять вспомнил обо мне.
- Не скажет ли нам кинооператор Анохин, как он относится к песенке, сопровождающей демонстрацию его фильма в Париже?
- Я не знаю этой песенки, - сказал я, - и ещё не видел своего фильма в Париже.
- Но она уже облетела весь мир. В зале Плейо её поёт Ив Монтан. В Штатах - Пит Сигер. В Лондоне - биттлсы. Может быть, вы слышали её в Москве.
Я растерянно развёл руками.
- Но её же написал русский. Ксавье только оркестровал её для джаза. - И говоривший довольно музыкально пропел по-французски знакомые мне слова: "…всадники ниоткуда строем своим прошли".
- Знаю! - закричал я. - Автор - мой друг, тоже участник нашей антарктической экспедиции, Анатолий Дьячук.
- Дичук? - переспросили в зале.
- Не Дичук, а Дьячук, - поправил я. - Поэт и учёный. И композитор… - Я поймал иронический взгляд Зернова, но даже ухом не повёл: плевал я на иронические взгляды, я мировую известность Только создавал, бросал его имя на газетные полосы Европы и Америки и, не заботясь о музыкальности, затянул по-русски: - "Всадники ниоткуда… Что это, сон ли, миф? И в ожидании чуда… замер безмолвно мир…"
Я не успел продолжить в одиночестве: зал подхватил песню, кто по-французски, кто по-английски, а кто и совсем без слов, одну только мелодию, и, когда всё стихло, долговязый Мак-Эду деликатно позвонил своим игрушечным колокольчиком.
- Я полагаю, конференция закончена, господа, - сказал он.
18. Ночь превращений
После пресс-конференции мы разошлись по своим комнатам, условившись встретиться через час в том же ресторане за ужином. Я так устал на собрании, как не уставал даже в изнурительных антарктических походах. Только добрый сон мог бы прояснить мысль, вывести её из состояния тупого безразличия к окружающему. Но он так и не пришёл, этот спасительный сон, как ни приманивал я его, ворочаясь на кушетке с мягким шёлковым валиком. В конце концов встал, сунул голову под кран с холодной водой и пошёл в ресторан заканчивать этот перегруженный впечатлениями день. Но день не кончился, и впечатления ещё стояли в очереди. Одно из них прошло мимолётно, не зацепив внимания, хотя в первый момент и показалось мне странным.
Я спускался по лестнице позади человека в коричневом костюме, сидевшем на нём как военный мундир. Квадратные плечи, седые усы стрелочками и короткая стрижка ещё более подчёркивали в нём военную косточку. Прямой как линейка, он прошёл не глядя, мимо лысого француза-портье и вдруг, резко повернувшись, спросил:
- Этьен?
Мне показалось, что в чиновничьих холодных глазах портье мелькнул самый настоящий испуг.
- Что угодно, мсье? - с заученной готовностью спросил он.
Я задержал шаги.
- Узнал? - спросил, чуть-чуть улыбнувшись, усач.
- Узнал, мсье, - едва слышно повторил француз.
- То-то, - сказал усач. - Приятно, когда о тебе помнят.
И прошёл в ресторан. Я, намеренно громыхая по скрипучим ступенькам, Сошёл с лестницы и с невинным видом спросил у портье:
- Вы не знаете этого господина, который только что прошёл в ресторан?
- Нет, мсье, - ответил француз, скользнув по мне прежним равнодушным взором чиновника. - Турист из Западной Германии. Если хотите, могу справиться в регистрационной книге.
- Не надо, - сказал я и прошёл дальше, тут же забыв о случившемся.
- Юри! - окликнул меня знакомый голос.
Я обернулся. Навстречу мне подымался Дональд Мартин в нелепой замшевой куртке и пёстрой ковбойке с открытым воротом.
Он сидел один за длинным и пустым столом и тянул прямо из бутылки тёмно-коричневую бурду, а обняв меня, задышал мне в лицо винным перегаром. Но пьян он не был: все тот же большой, шумный и решительный Мартин, встреча с которым как бы приблизила меня к вместе пережитому в ледяной пустыне, к загадке все ещё не разоблачённых розовых "облаков" и тайной надежде, подогретой словами Зернова: "Мы с вами, как и Мартин, меченые. Они ещё нам покажут что-то новенькое. Боюсь, что покажут". Я лично не боялся. Я ждал.
Мы недолго обменивались воспоминаниями - стол уже начали накрывать к ужину. Подошли Зернов с Ириной; наш край сразу оживился и зашумел. Может быть, потому молодая дама с девочкой в очках села на противоположном краю, подальше от нас. Девочка положила рядом с прибором толстую книгу в радужном переплёте с замысловатым рисунком. Напротив устроился добродушного вида провинциальный кюре - парижские не живут в отелях. Он посмотрел на девочку и сказал:
- Такая крошка и уже в очках, ай-ай-ай!
- Очень много читает, - пожаловалась её мать.
- А что ты читаешь? - спросил кюре.
- Сказки, - сказала девочка.
- И какая же тебе больше всего понравилась?
- О гаммельнском крысолове.
- Как можно давать такую сказку ребёнку? - возмутился кюре. - А если у девочки развитое воображение? Если она увидит этот кошмар во сне?
- Пустяки, - равнодушно сказала дама, - прочтёт - забудет.
От кюре с девочкой отвлекла моё внимание Ирина.
- Поменяемся местами, - предложила она, - пусть этот тип смотрит мне в затылок.
Я оглянулся и увидел человека с усами-стрелочками, знакомство с которым, и, должно быть, не очень приятное знакомство, скрыл от меня портье. Усач как-то уж очень пристально смотрел на Ирину.
- Тебе везёт, - усмехнулся я. - Тоже старый знакомый?
- Такой же, как и лорд за конторкой. В первый раз вижу.
Тут к нам подсел журналист из Брюсселя - я видел его на пресс-конференции. Он уже неделю жил в отеле и со всеми раскланивался.
- Кто этот тип? - спросил я его, указывая на усача.
- Ланге, - поморщился бельгиец, - Герман Ланге из Западной Германии. Кажется, у него адвокатская контора в Дюссельдорфе. Малоприятная личность. А рядом, не за табльдотом, а за соседним столиком, обратите внимание на человека с дёргающимся лицом и руками. Европейская знаменитость, итальянец Каррези, модный кинорежиссёр и муж Виолетты Чекки. Её здесь нет, она сейчас заканчивает съёмки в Палермо. Говорят, он готовит для неё сенсационнейший боевик по собственному сценарию. Вариации на исторические темы: плащ и шпага. Кстати, его визави с чёрной повязкой на глазу тоже знаменитость, и в этом же духе: Гастон Монжюссо, первая шпага Франции…
Он ещё долго перечислял нам присутствующих в зале, называя по именам и сообщая подробности, о которых мы тотчас же забывали. Только принесённый официантами ужин заставил его умолкнуть. Впрочем, неизвестно почему, вдруг замолчали все. Странная тишина наступила в зале, слышалось только позвякивание ножей и посуды. Я взглянул на Ирину. Она ела тоже молча и как-то лениво, неохотно, полузакрыв глаза.
- Что с тобой? - спросил я.
- Спать хочется, - сказала она, подавляя зевок, - и голова болит. Я не буду ждать сладкого.
Она поднялась и ушла. За ней встали и другие. Зернов помолчал и сказал, что он, пожалуй, тоже пойдёт: надо прочитать материалы к докладу. Ушёл и бельгиец. Вскоре ресторан совсем опустел, только официанты бродили кругом, как сонные мухи.
- Почему такое повальное бегство? - спросил я одного из них.
- Непонятная сонливость, мсье. А вы разве ничего не чувствуете? Говорят, атмосферное давление резко переменилось. Будет гроза, наверно.
И он прошёл, сонно передвигая ноги.
- Ты не боишься грозы? - спросил я Мартина.
- На земле нет, - засмеялся он.
- Поглядим, что такое ночной Париж?
- А что со светом? - вдруг спросил он.
Свет действительно словно померк или, вернее, приобрёл какой-то мутный красноватый оттенок.
- Непонятно.
- Красный туман в Сэнд-Сити. Читал письмо?
- Думаешь, опять они? Чушь.
- А вдруг спикировали?
- Обязательно на Париж и обязательно на этот заштатный отель?
- Кто знает? - вздохнул Мартин.
- Пошли на улицу, - предложил я.
Когда мы проходили мимо конторки портье, я вдруг заметил, что она выглядела раньше как-то иначе. И все кругом словно переменилось: другие портьеры, абажур вместо люстры, зеркало, которого прежде не было. Я сказал об этом Мартину; он равнодушно отмахнулся:
- Не помню. Не выдумывай.
Я взглянул на портье и ещё более удивился: то был другой человек. Похожий, даже очень похожий, но не тот. Гораздо моложе, без проплешин на голове и в полосатом фартуке, которого раньше на нём я не видел. Может быть, прежнего портье сменил на дежурстве его сын?
- Идём, идём, - торопил Мартин.
- Куда вы, мсье? - остановил нас портье. В голосе его, как мне показалось, прозвучала тревога.
- А не все ли вам равно, портье? - ответил я по-английски: пусть проникается уважением.
Но он не проникся, сказал встревоженно:
- Комендантский час, мсье. Нельзя. Вы рискуете.
- Что он, с ума сошёл? - толкнул я Мартина.
- Плюнь, - сказал тот. - Пошли.
И мы вышли на улицу.
Вышли и остановились, словно споткнувшись на месте. Мы даже схватили друг друга за руки, чтобы не упасть. Тьма окружала нас без теней и просветов, ровная и густая, как тушь.
- Что это? - хрипло спросил Мартин. - Париж без света?
- Не понимаю.
- Дома как скалы ночью. Ни огонька.
- Должно быть, вся сеть парализована.
- Даже свечей не видно. Нигде не мелькнёт.
- Может, вернёмся?