- Имя мое Баст-владычица. Отец мой - Солнце, мать - Луна. Его имя - Ра, ее - Хатор, Меня почитают все люди, и зовусь я звездой Востока.
Котята перестали ловить свой хвост и кинулись к матери, полосатой и пушистой кошке по имени Доркас.
- Не слыхал! - фыркнул Вулли. - Что-то жирно для облезлой рыжей котихи…
Я возгорелась божественным гневом, ощерилась, зашипела, но они хохотали -заливались. Галка хлопала крыльями, cобаки катались по земле, белка взвилась на дерево. Скотч терьер собрался схватить меня за хвост, но я удачно щипнула его за нос, пускай знает. Мне осталось воззвать к Гору, чтобы он соколом низринулся с неба и выклевал им печень, и к змею Апопу, и к Атуму, насылающему болезни.
Но никто не явился на мой зов. Никто не покарал богохульников. Так я столкнулась впервые с теми, кто не верит в богов. Я не знала, как быть, но Лори все уладила. Она взяла меня на руки, понесла в храм и устроила мне святилище у огня. Я приняла ее в жрицы и стала осматриваться. Наш лесной храм - странное место. Люди сюда не ходят. Пастухи и фермеры вынимают зверей из ловушек, кладут под дубом и звонят в серебряный Колокол Милосердия. Лори выходит из храма и берет зверя.
Кажется, люди боятся Лори, и правильно делают - она ведь жрица истинной богини. На стук она не выйдет, и на крик не выйдет, только на звон Колокола, напоминающий мне звон кимвалов в моем прежнем храме. Вулли (он хоть и простой кот, но умный) рассказал мне, что Лори нашла Колокол в лесу. Прежде он принадлежал разбойнику Роб Рою и предупреждал его, если поблизости была королевская рать.
В храме, на первом этаже, комната с камином (мое святилище как таковое), и еще одна комната, где хранится пряжа. На втором этаже спит Лори, и туда не пускают даже меня.
За храмом каменное строение. Многих черепиц на его крыше не хватает, и Макмердок водил меня туда заглянуть внутрь. Мы видели, как Лори ухаживает за своими больными. Там у нее кролик, землеройка, полевые мыши, птенец, выпавший из гнезда, и горностай с раненой лапкой. Есть и пустые клетки, но Мак сказал мне, что иногда полны они все.
Да, теперь он для меня - Мак, и Вулли дружит со мной, и даже Доркас, большая барыня, дает мне иногда вылизать котят. О своем божественном происхождении я с ними не говорю, но сама о нем помню и еще явлю мою силу.
Жрица любит меня, гладит, чешет за ухом, поет мне песни. Голос у нее нежен и чист, как флейты в моем храме, и, закрыв глаза, я переношусь мыслью в прошлое. Словом, живется мне неплохо. Еды много, только ловить никого не разрешают, Лори не дает трогать живые создания.
Все шло хорошо, жаловаться было не на что, пока к нам не явился Рыжебородый.
12
Надо бы мне с ней потолковать… - сказал отец Энгус, семеня по улице рядом со своим другом. - Не нравится мне, что она с тобой не разговаривает… какая бы тут ни была причина.
- Причина! Да нет никакой причины, - сердито отвечал Макдьюи. - Упрямство одно. Она ведь упрямая, как… ну как я, если хочешь.
- Ты ей других животных предлагал?
- Еще бы! Принес ей кошку, сиамскую, породистую, лучше некуда. А она закричала, убежала, уткнулась миссис Маккензи в передник. Кричала, пока я не унес кошку обратно. Соседи думали, наверное, что я секу свою дочь. Оно бы и не вредно…
- Розгой любви не добьешься, - сказал Энгус Педди. Макдьюи невесело кивнул. Он знал это сам; знал он еще, что соседи говорят так: если ветеринар не пожалел собственную кошку, животных к нему носить опасно. Слухи эти дошли до самых дальних ферм, где его раньше если не любили, то хотя бы уважали. За последние две недели к нему не пришел ни один фермер.
- Не знаю… не знаю… никак не пойму… - размышлял он вслух, словно Педди не шел рядом с ним. - Я бы и рад оживить эту кошку. Но принеси она ее сейчас, я бы ее снова усыпил!
- Без Томасины ей очень одиноко, - сказал священник.
- Да что мне делать? - сердито спросил Макдьюи. - Я все ждал, что ей надоест, но она уперлась, как каменная. Смотрит сквозь меня.
Энгус Педди не любил откладывать.
- Пойду поговорю, - сказал он. - Может, что и выйдет.
Они дошли до конца улицы, и Макдьюи нырнул в свою лечебницу, бросив на прощанье:
- Не выйдет ничего.
А священник подошел к соседнему дому и увидел на ступеньках крыльца Мэри Руа. Он положил на скамью шляпу и зонтик и сел рядом с ней, думая, с чего бы начать.
- Да… - сказал он наконец и вздохнул. - Моросит и моросит… может пойдем ко мне, поиграем с Цесси?
Она взглянула на него торжественно и отрешенно и молча покачала головой. Он тоже взглянул на нее, и сердце его сжалось. Маленькая, некрасивая рыжая девочка сидела на каменной ступеньке, без куклы, без подруги, без кошки. Он знал свое дело и сразу определил чутьем то тяжкое горе, которое до сих пор встречал только у взрослых. Так врач определяет смертельную болезнь по воздуху в комнате.
- Мэри Руа, - мягко и серьезно сказал он, - ты очень горюешь по Томасине. Глаза ее стали злыми, она отвела взгляд, но священник продолжал:
- Я ее помню, прямо вижу, как будто она с нами, тут. Смотри, не напутаю ли я. Если что не так, скажешь.
Мэри Руа неохотно взглянула на него, но и такой знак внимания его ободрил.
- Она вот такой длины. - Он развел руки в стороны. - Такой вышины, такой толщины. Цветом она как медовый пряник, полоски - как имбирный, а на груди у нее манишка, белая, треугольником. - И он очертил пальцем треугольник в воздухе.
Мэри Руа покачала головой.
- Кружочком, - сказала она. Священник кивнул.
- А, верно, кружочком. И три лапки - белые…
- Четыре.
- И белый кончик хвоста.
- Там только пятнышко.
- Да, - продолжал Педди. - Голова у нее красивая, круглая, ушки маленькие, но для нее великоваты. Они острые, стоят прямо, и от этого кажется, что она всегда настороже.
Мэри Руа смотрела на него и жадно слушала. Злоба из глаз ее ушла. Щеки порозовели.
- Теперь - нос. Как сейчас помню: такого самого цвета, как черепица на церковной крыше. Но с черным пятнышком.
- С двумя! - поправила Мэри Руа, показала два пальца, и на щеках у нее появились ямочки.
- Да, правильно, - согласился Педди. - Второе - пониже первого, но его трудно разглядеть. Теперь - глаза. Ты помнишь ее глаза, Мэри Руа? Она кивнула.
- Глаза у нее лучше всего, - продолжал он. - Изумруды в золотой оправе. А язычок самого красивого розового цвета, точь-в-точь мои полиантовые розы, когда они только что раскрылись. Как-то, помню, она сидела напротив тебя, за столом, с белым слюнявчиком, и вдруг смотрю-у нее торчит изо рта лепесток. Вот, думаю, розу съела!
Мэри Руа засмеялась так, что миссис Маккензи выглянула в дверь.
- А она не ела! - кричала Мэри Руа. - Она язык высунула!
Педди кивнул.
- Кстати сказать, как она сидела за столом! - продолжал он. - Истинная леди. Не начнет лакать, пока не разрешат. А когда ты давала ей печенье, она его три раза трогала носиком.
- Она больше всего любила с тмином, - сообщила Мэри Руа. - А почему она их трогала?
- Кто ее знает! - задумался священник. - Может быть, она их нюхала, но это невежливо, так за столом не делают… Скорее всего, она как бы говорила: "Это мне? Ах, не надо! Ну, если ты очень просишь…"
- Она была вежливая, - сказала Мэри Руа и убежденно кивнула.
- А какая у нее походка, какие позы! Бывало, ты ее несешь, а она как будто спит…
- Мы и ночью вместе спали, - сказала Мэри Руа. Глаза у нее светились.
- Помнишь, как она тебя зовет? Я как-то проходил тут, а она тебя искала, и так это запела вроде бы…
Мэри Руа напряглась и, как могла, повторила любовный клич своей покойной подруги:
- Кур-люр-люр-р…
- Да, - согласился Педди, - именно "курлюрлюр". Видишь, Мэри Руа, она не умерла, вот она, с нами, она живая для нас.
Мэри Руа молча смотрела на него, и под рыжей челочкой появились морщинки.
- Она живет в нашей памяти, - объяснил священник. - Пока мы с тобой ее помним во всей ее красе и славе, она не умрет. Закрой глаза, она здесь. Никто не отнимет ее у тебя, а ночью она придет к тебе во сне вдесятеро красивей и преданней, чем раньше.
Мэри Руа крепко закрыла глаза.
- Да, - выговорила она. Потом открыла их, прямо посмотрела на священника и просто сказала:- Я без нее не могу.
Священник кивнул.
- Ну, конечно. Вот ты ее и зови, она придет. Когда ты вырастешь, ты полюбишь еще кого-нибудь и узнаешь, как трудно любить в нашем нелегком странствии. Тогда ты вспомни, что я тебе сегодня пытаюсь втолковать: нет раны, нет скорби, нет печали, которую не излечит память любви. Как ты думаешь, Мэри Руа, поняла ты?
Она не отвечала, серьезно глядя на него. И он подошел к самому трудному.
- Томасина живет и в папиной памяти. Обними его, поговори с ним. как прежде, и вы будете вместе вспоминать. Она станет еще живее. Он, наверное, помнит то, что мы забыли…
Мэри Руа медленно покачала головой.
- Я не могу, - сказала она. - Папа умер.
При всем своем опыте и уме Энгус Педци испугался.
- Что ты говоришь! - воскликнул он. - Папа жив.
- Умер, - спокойно поправила она. - Я его убила.