13
Эндрью Макдьюи убедился довольно скоро, что весь городок толкует о его поступке и толки эти - недобрые. Люди замолкали, когда он входил на почту или в аптеку, он ощущал на улице косые взгляды и часто слышал шепот у себя за спиной.
Некоторые слова он разбирал, и выходило так: если он не сумел или не счел нужным спасти кошку собственной дочери, опасно лечить у него зверей, того и гляди, усыпит. И вообще, если уж твой ребенок с тобой не разговаривает, значит, невелика тебе цена.
Макдьюи злился, стыдился, горевал и потому обращался все резче и с пациентами, и с их хозяевами. В самой невинной фразе ему мерещилась обида, и он так грубил, что даже курортники не пошли бы к нему, будь в городе еще один ветеринар.
Из местных же многие знали, что в лесу, у самой лощины, живет затворницей женщина, которая беседует с ангелами и гномами и умеет - конечно, с их помощью - лечить зверей и птиц. И колокольчик на дубе стал звенеть все чаще.
Когда слухи о паломничествах к Рыжей Ведьме поползли по городу, Макдьюи понял, что у него объявился конкурент.
Конечно, он слышал о ней и раньше. Она была для него одной из местных сумасшедших, вроде некоего Маккени, который часами читал у пивной "самого Рэбби Бернса", или старой Мэри, собиравшей на улице веревочки и бумажки. До сей поры почти все так относились к ней и вспоминали о ней лишь для того, чтобы поразить заезжего рассказом о ведьме, которая живет одна в лесу, беседует с духами и зверями и пугает маленьких детей. Детей, собственно, пугала не она, а эти самые рассказы.
Иногда такой заезжий встречал в аптеке или в лавке скромную молодую женщину с широко расставленными светло-зелеными глазами. Если ему приходило в голову посмотреть на нее дважды, он мог заметить, что у нее необыкновенно нежная улыбка. Но он никак не мог догадаться, что это и есть сама ведьма, спустившаяся с гор, чтобы купить еды и лекарств для себя и для своих бессловесных питомцев.
Макдьюи ее не встречал и не думал о ней, ибо местные достопримечательности не особенно интересны тем, кто живет недалеко от них.
А сейчас о ней толковали, как и о нем. Верный Вилли Бэннок передавал ему слухи о вылеченных овцах, и о чарах, и о колокольчике, и о полевых и лесных зверях, которые приходят к ней есть.
Вернувшись в лечебницу после одной особенно неудачной поездки на фермы, Макдьюи увидел в приемной только Энгуса Педди с тихо скулящей Сецессией и рассердился, что никого нет, как сердился прежде, что народу слишком много.
Однако другу он обрадовался. Он чувствовал, что больше никто не расскажет ему умно и связно о загадочной конкурентке.
- Вот что, Энгус, - сказал он, машинально доставая нужную склянку. - Знаешь ты что-нибудь о такой дурочке Лори? Она живет где-то в лесу и выдает себя за ведьму.
Священник вынул пробку, дал Цесси лекарство, погладил ее по спинке, а потом гладил по вздутому брюху, пока она не рыгнула.
Тогда он радостно улыбнулся и начал так:
- Она не дурочка, Эндрью. Я бы скорее сказал, что она нашла свой собственный мир, в котором ей лучше, чем в нашем. А уж ведьмой ее никак не назовешь!
- Но ведь за что-нибудь ее прозвали полоумной! И вообще, она лечит скот, а у нее нет медицинского образования. Видишь, ко мне никто не идет. Это ее дела!
Педди хорошо знал людей и все-таки удивился, как можно до такой степени не видеть и не винить себя самого. Он понимал, что объяснять тут бесполезно, они только поссорятся, и больше ничего. Понимал он и другое - дело не в разнице характеров; такие пропасти между людьми неизбежны в лишенном замысла и смысла, неуправляемом мире. Ведь атеизм несет в себе свою кару, неверующий сам себя сечет, и ему никак не поможешь. И он просто спросил:
- Что же ты думаешь делать?
- Заявлю в полицию, - сказал Макдьюи. Тут Энгус Педди не мог скрыть смущения.
- О, Господи! - сказал он. - Вот ух не стоит! Она же ни гроша не берет. Нет, я бы не заявлял.
- А что тут такого? - упрямо возразил Макдьюи. - В конце концов, закон есть закон. Учишься, работаешь, а тут всякие знахари травят скот какими-то зельями.
Педди вздохнул.
- Закон, конечно, - закон. То-то и плохо. Но, понимаешь, полицейские уважают Лори. Она - хороший человек, совсем хороший, а им приходится видеть много плохих людей.
- Что ж они, откажутся выполнить свой долг?
- Нет, куда им! У них, сам знаешь, шотландское чувство долга. Просто…
- Никак не пойму! Если я ее обвиню…
- Да, да, конечно. Давай-ка я тебе иначе расскажу.
Он замолчал и взял на руки Цесси, словно младенца или черного поросенка. Она с обожанием глядела на него, лапы ее торчали в стороны, а он, прижав ее к сутане, массировал ей живот. Это было бы невыносимо смешно, если бы взгляд его и улыбка не светились такой нежностью.
- Одна соседка говорит другой: "Чего-то я расхворалась. Стирки невпроворот, а у меня прямо ноги не ходят". Другая отвечает: "Есть у меня микстуры полбутылочки. В прошлом году всю простуду как рукой сняло. Сейчас принесу".
Отец Энгус перевернул Сецессию и стал массировать то место, где начинался коротенький хвост. Морда ее выражала несказанное блаженство.
- Приносит она микстуру на спирту. Больная - у которой, скажем, острый приступ стиркофобии - отхлебывает глоток, отогревается и веселеет. Как, по-твоему, должен доктор подавать на вторую соседку в суд?
Он подождал, пока притча просочится сквозь крепкий череп его друга, и закончил:
- Нет, Эндрью, у тебя будет очень глупый вид, если ты обвинишь Лори. Полиция прекрасно знает, что она просто дает советы пастухам, женщинам и детям, у которых болеют овца, собака или кот.
- Ну, иди сам, - сказал Макдьюи. - Поговори с ней, ты же ее так хорошо знаешь!
- Что ты! - воскликнул Педди. - Я совсем ее не знаю. Ее не знает никто.
- Не говори ты глупостей, Энгус! Кто-нибудь да знает. Пришла же она откуда-то…
- Знает ее кто-нибудь? - тихо, почти про себя, спросил священник, - Да, в каком-то смысле… Ее зовут Лори Макгрегор. Домик ее и амбар пустовали, когда она явилась в наши края неизвестно откуда. Она ткачиха. Может быть, она - одна из парок, разлученная со своими сестрами…
Макдьюи сердито фыркнул:
- Вот ты с ней и говори. Психопаты часто слушают священников.
Педди вздохнул и покачал головой.
- Я думал, ты поймешь. Я не хочу ее трогать, не хочу ей мешать. Ее пути - не наши пути. Она служит беспомощным и беззащитным. Таких, как она, зовут блаженными. Их немного осталось на земле.
Больше вынести Макдьюи не мог.
- Психи они, твои блаженные! - крикнул он. - Ладно, пойду сам. Скажу ей, чтобы не совалась в чужое дело.
Энгус Педди сидел на краешке стула, гладил Цесси и думал. Наконец он осторожно опустил ее на пол, встал, взял склянку, надел шляпу, не отрывая серьезных глаз от Эндрью Макдьюи.
- Что ж, - сказал он. - Иди. Только, Эндрью, я бы на твоем месте поостерегся. Тебя там ждет большая опасность.
- Еще чего! - взорвался ветеринар. - Ты что, сам спятил?
- Ты не сердись, - начал отец Энгус, - когда я поминаю Бога. Профессия у меня такая. Я же не сержусь, когда ты говоришь о прививках.
Макдьюи не ответил.
- Мне кажется. Лори очень близка к Богу. Она служит Ему и славит Его всей своей жизнью.
- В чем же тут опасность? Мне-то что?
Священник взял на руки собачку.
- Смотри, - сказал он, - как бы ты сам Его не полюбил.
На пороге он обернулся и добавил:
- В двери к ней не стучись, она не откроет. Там у нее на дереве висит колокольчик. Колокол Милосердия. В него даже звери звонят.
- Ну, знаешь!.. - возмутился Макдьюи. - На черта мне…
- Кому-кому, - сказал отец Энгус, - а тебе милосердие нужно. И мягко закрыл за собой дверь.
14
Я богиня Баст, прозванная Талифой, помню день, когда к нам пришел Рыжебородый.
Он еще до того явился мне во сне, ибо у нас, богинь, - дар ясновидения. И я закричала, не просыпаясь: "Смерть и гибель котоубийце! Красным огнем пылают его волосы, красная кровь - на его руках, и ему не уйти от мщения. В книге мертвых написано, что убивший одну из нас обречен".
Он был так страшен и могуч, что даже я, богиня, проснулась от ужаса. Я лежала у очага, и затухающий огонь был красен, словно кровь. Услышав мой крик, Лори спросила погромче:
- Талифа, что тебе приснилось? - пришла, взяла меня на руки и гладила, приговаривая: - Не бойся ничего, я тут!
Но я знала, что от судьбы не уйти и я скоро увижу наяву рыжебородое чудовище. Так и случилось, я увидела его на следующий день.
Недалеко от нашего дома стоит огромный дуб, а на нижней его ветке, как я говорила, висит Колокол Милосердия. Чтобы Лори вышла из дому, надо дернуть за веревку, свисающую до самой земли. За нее дергали и люди, приносившие к нам зверей, и сами звери.
Вы удивляетесь, а я - ничуть. В мое время никто бы не удивился, ибо звери полевые, птицы небесные, люди и боги жили тогда одной семьей, помогали друг другу и совместно владели сокровищами ведовства.