Андрей Лазарчук - Любовь и свобода стр 11.

- Какой-то… не знаю. Обморок, сон? Кошмары. Представляешь, бригадир Ламаш застрелился.

- Кто?!

- Ну, начальник лагеря. Инженер-бригадир. Ты его видел вчера.

- Ах, да… А почему?

- Говорю же: никто ничего не знает. Какой-то морок свалился. Я плакала, плакала… как будто никого на свете не осталось, кроме меня, представляешь?

- Да, - сказал Лимон. - И я. То же самое. Мне как будто сон приснился…

- Вот. И всем остальным. А бригадир застрелился. И ещё двое просто ушли куда-то. Доктор и Мьеда. Которая была помощница начальника, толстая такая, помнишь? Нигде нет. И кухня сгорела. В общем…

Они дошли до палатки, над пологом которой висело тёмно-красное полотенце. Это было его, Лимона, полотенце. А теперь, значит, флаг…

- Я привела, - сказала Илли.

- Это хорошо, - отозвался изнутри кто-то.

Лимон вошёл.

Здесь были все свои, включая Хвоста, и ещё человек десять сверх того; некоторых Лимон не знал. Сидели почему-то все на полу, в проходе между кроватями, и только Шило примостился на втором ярусе. В центре всего, скрестив ноги, сидел Сапог с толстой тетрадью в руках. Увидев Лимона, он поднял руку в приветствии:

- Ну, наконец…

Стараясь ни на кого не наступить, Лимон пробрался к свободной койке, сел на край, опершись на костыль.

- Ребята, - сказал он. - Мне Илли тут в двух словах… но я всё равно ничего не понимаю. Этот… обморок… - он со всеми был?

- Да, - сказал Сапог. - По разному, конечно… Шило, вон, говорит - вообще ничего не почувствовал, просто как уснул. А кто-то… ну, в общем, ничего хорошего. Мы тут, ну, ещё раньше, как ты говорил - до полувзвода…

- Я вижу, - сказал Лимон. - Всё правильно. Давайте пока с этого и начнём…

Девятнадцать человек, подумал Лимон, преодолевая какую-то липкую мозговую усталость, нехорошее число, несчастливое, надо бы кого-то выгнать или кого-то ещё принять, а лучше двоих… но если честно - не было сил. Он выбрался из палатки. Туман сдуло, небесный свод на западе набряк багровым - значит, скоро вечер. Чувство времени исчезло совсем, и даже есть не хотелось - но это, наверное, из-за тошноты. Командир, подумал он. Разведгруппа, полувзвод… Это было даже не смешно, просто противно.

Впрочем, противно было всё.

- Ты какой-то серый, - сказала Илли, незаметно возникшая рядом.

- На себя посмотри, - бессильно огрызнулся Лимон.

Илли действительно выглядела своеобразно: рыжий платок весь в складках, в каких-то тёмных пятнах, вокруг глаз чёрные круги, лоб и скулы - точно, серые и дрябло-мокрые, как жабья кожа. Свалявшиеся волосы выбиваются…

- Не красавица, да, - согласилась Илли. Потрогала лицо, махнула рукой и сняла платок.

- Ой, ма… - протянул Лимон. - Извини.

- Ты-то при чём?

Щека, часть подбородка и горла были покрыты не настоящей кожей, а тоненькой прозрачной морщинистой плёночкой, готовой вот-вот лопнуть или потрескаться.

- Обожглась, - сказала Илли. - Щёлочь. Хорошо, отшатнуться успела.

- Бывает, - сказал Лимон. - Опыты?

- Домашнее хозяйство. Ну и глупость, конечно. Ладно, наплевать…

Она встряхнула платок, пересложила его и снова замотала вокруг головы:

- Лучше?

- Сойдёт. Смотри, кто там…

- Ага.

Тяжело опираясь на полосатую рейку, шёл тренер Руф. Казалось, что ему лет семьдесят.

- Вы на ногах? - спросил он, поравнявшись с Лимоном и Илли. - Надо на кухне помочь. Малыши некормленые…

- Там же сгорело всё, - сказала Илли.

- Консервы открыть, чай какой-нибудь придумать. Помогите.

- Ага, - сказал Лимон. - Что это было, тренер?

- Не знаю… даже предположить не могу. Боюсь, какое-то оружие…

- Тогда - война?

- Тоже не знаю… потом поговорим, ладно? Когда хоть что-нибудь узнаем… И вот что: надо провести разведку.

- Куда? - спросил Лимон.

- В город.

- Сейчас?

- Скоро. Покормим малышей… Потом подходите к машине.

- К той же самой?

- Конечно.

- Тренер… - сказала Илли, когда Руф уже отошёл на пару шагов.

- Да?

- Всё же обойдётся, правда? Всё же будет хорошо, да?

Тренер помолчал. Потом покачал головой:

- Нет. Не думаю. Надо… вот… - он сжал кулак. - Держаться. Крепко держаться. А пока… Идите открывать консервы.

И пошёл дальше, тяжело опираясь на рейку.

- Группа, - не оборачиваясь и не повышая голоса, скомандовал Лимон. - Выходи строиться.

Так вот оно само собой и решилось с нехорошим числом: вышли и построились пятнадцать, а двое - так и остались в палатке, парень шипел и злился, девчонка ревела, их не уговаривали и не ругали, просто велели больше не проситься. Забрали вещи и ушли. Мы вернёмся, а вас уже нет, ясно?

Лимон построил полувзвод в шеренги по три, встал сбоку, скомандовал: "Становись. Равняйсь. Смирно. Шагом - марш…"

Шагнули плохо, почти вразнобой, но Лимон сделал вид, что не заметил.

- Песню - запевай.

И сам начал:

- На рассвете туман, туман, на рассвете шаги, шаги…

Подхватил только Шило. Остальные тупо не знали слов, и это Лимон понял с запозданием, а ведь можно было догадаться. Но он упрямо вытягивал строки, стараясь угадать под ритм шагов, и в какой-то момент услышал, как ребята подтягивают - кто наугад, кто просто "та-та-там"…

Элу Мичеду, класс 5-й "синий"
"Как я провёл лето" сочинение
Сочинение № 4 из 12

Я не знаю что произошло и не знаит ни кто. Может быть потом нам скажут, а пока я напишу что помню и как помню. Но всё равно всё это как плохой сон. Сначало Джедо Шанье ночью разбил ногу. Он говорил, что видел громадного горного лося, без шерсти как голенище. Был сильный туман, и он держался всё утро и потом. Мы ходили как в молоке, видно было совсем ничего. Джедо сделали укол от боли и он спал. Поэтому мы решили отложить окончательное формирование нашего отряда. Мы решили сделать свой отряд, чтобы тренераваться. Название отряда было или "Золотое знамя", или "Неустрашимые". "Неустрашимые" назывались отборные бойцы у Императора Цаккха и у Гуса Счастливого. Но мы ещё окончательно не решили. Потому что Джедо был наш командир, и без него было нечестно. Потом протрубили к обеду, но ничего не получилось. Я помню, что просто лёг. Мне было непонятно чего страшно, но страшно очень сильно, только бежать некуда, и хотелось зарыться. И не знаю, что делали другие. Потому что закрыл глаза и зажал уши. И так лежал. Потом мне стало казаться, что меня уже похоронили, и тогда я встал, хотя ноги не слушались. Все вокруг плакали или стонали. Я не знаю, сколько так было, потому что туман всё так и стоял, и казалось, что в тумане кто-то ходит очень громадный. А потом както стало легче, только очень пусто в голове, мне даже объяснить тяжело, но это как будто есть просо без соли, только не на языке, а вообще везде. И все стали подниматься на ноги, и всем тоже было плохо, а некоторых даже рвало. Я думаю, это пандейцы пустили какой-то газ. И столовая сгорела, точнее кухня.

Никому ничего не хотелось делать, а только лежать и сильно грустить, и поэтому я стал всех заставлять что-то делать. На меня злились, но делали. Потом пришёл Джедо. Он стал делать то же, что и я, и теперь злились на него. Несколько человек вышли из отряда, и никто о них не жалел. Мы построились и пошли помогать поварам готовить еду.

Конец сочинения № 4.

Глава седьмая

Вечером никуда не поехали, потому что просто не смогли. Тренер Руф Силп, державшийся до последнего, тоже "поплыл" и сказал, что надо дождаться завтрашнего дня, и вообще утром должна прийти помощь, и нужно сначала получить инструкции из города, а уж потом что-то делать, иначе как бы не наломать дров… Лимон понимал, что это отговорки, но с самой мыслью был согласен: в таком состоянии ехать ночью просто невозможно. Вообще взрослые выглядели хуже ребят, это Лимон ещё успел уцепить, но он тоже слишком устал, чтобы обдумать замеченное, да и верно сказано: что к ночи чёрный чугун, то утром светлое пёрышко…

Лимон зашёл в медпункт, взять обезболивающих таблеток. В медпункте сидела пропавшая утром толстая Мьеда и перебирала какие-то документы - что-то на стол, что-то на пол. Она была растрёпанная и говорила невнятно, таблеток не дала, и Лимон решил, что лучше не связываться.

Он долго не мог уснуть, ворочался. Болела нога, томило беспокойство. А вдруг в городе ещё хуже? Они ведь ближе к границе - первый удар был по ним. Главное, всё непонятно…

Он изо всех сил старался не думать о родителях - и, разумеется, только о них и думал, представлял картины вражеского вторжения, и отец с пулемётом всех побеждал, спасал мать… и вдруг эта правильная картина исчезала, и он будто сверху видел: перевёрнутая горящая машина, и несколько тел разбросаны вокруг, и кто-то маленький - кажется, он сам - ковыляет рядом и, не дотрагиваясь до трупов, пытается заглянуть в лица, узнать… а ещё лучше - не узнать…

Вся палатка была плотно наполнена стонами, всхлипами и невнятным бормотанием. Это тоже было страшно.

Всё же удалось уснуть. Скверным липким сном, который, однако, отгородил Лимона и от того, что было, и от того, что ждёт - то ли впереди, то ли просто за полотняным пологом палатки…

Лимон проснулся от боли и от холода. Одеяло сползло, а больная нога как-то неудачно заползла под здоровую. Он с трудом распрямился, потом сполз с койки, нашарил костыль, дохромал до выхода и выглянул наружу.