* * *
Двадцать седьмого сентября в могилевской Ставке русского царя состоялся показ британского агитфильма "Битва на Сомме" его императорскому величеству и цесаревичу, организованный капитаном Альфредом Бромхэдом. Вечером того же дня в штаб-квартиру секретной службы пришла шифровка: "Премьера сорвала овацию". Капитан Камминг моментально отдал приказ к началу операции "Целлулоид".
С этого дня сэр Уинсли с особым волнением перечитывал утреннюю прессу. Осенние дни шестнадцатого года тянулись для него мучительно долго…
Утром двадцать шестого октября сэр Уинсли с замиранием сердца раскрыл свежий номер "Дейли телеграф". Ожидание накалило Артура до предела, и он почти вырвал из рук Хоупа еще даже не проглаженную утюгом газету.
Сэр Уинсли наспех перелистывал страницы. Взгляд метался по заголовкам. Дрожащие пальцы вымазались типографской краской. Заметка была. Но не о Распутине.
Двадцать пятого октября на другой стороне Ла-Манша после долгой и тяжелой болезни умер, не приходя в сознание, Жерар Анаклет Винсент Анкосс. Последний настоящий алхимик.
Глава четвертая. Туркестанский должник
Российская империя, Туркестанский край, август 1916 года
- А может, и к лучшему, что они вчера отправились, - сказал Керенский, помешивая серебряной ложечкой чай. - Я, знаете ли, не особо хотел их в попутчики.
- Отчего же? - Рождественский задумчиво поглаживал кончиком пальца изображение имперского орла, словно присевшего на подстаканник между буквами "Н" и "ЖД". - Не любите магометан?
Керенский отправил в рот ломтик лимона и поморщился:
- Не то чтобы не люблю, но слушать шестнадцать дней кряду их утренние песнопения не имею ни малейшего желания. Уж больно громко они молятся. - Александр Федорович сплюнул в кулак лимонную косточку и отправил ее в пепельницу. - Я в Ташкенте провел все детство и отрочество. Так меня эти побудки с младых ногтей раздражают.
Рождественский пожал плечами:
- Со своим уставом в чужой монастырь, сами знаете.
- Да бог с ними, с моими думскими коллегами, - картинно махнул рукой Керенский. - День-два погоды не сделают. Зато теперь мы до самого Ташкента будем путешествовать с полным комфортом.
Тут Скорый был прав. Прикрепленный в хвосте поезда салон-вагон вызывал у Рождественского восхищение. Раньше ему довелось лишь однажды ехать в вагоне первого класса, да и то по долгу службы.
В салон-вагоне же все было для подполковника в диковинку. И отполированная до рези в глазах латунь ручек и крючков. И кашемир упругих купейных диванов. Сияющие улыбками, пуговицами и галунами на обшлагах рукавов проводники были одеты как для парада, а услужливы - как лакеи на графском обеде. Шелковое убранство и ореховые панели придавали пассажирам безусловную статусность. Здесь же, в вагоне, располагался небольшой ресторан и кухня.
Но больше всего Рождественского поразила задняя стена в конце вагона. Почти всю ее площадь занимали окна из зеркального стекла. Перед этими окнами для удобства курящих располагались плетеные кресла. Сидя в них и неспешно попыхивая папиросой, можно было любоваться пейзажем или поразмыслить о жизни, глядя за летящими из-под вагона рельсами и мелькающими шпалами. Впрочем, курить разрешалось и в купе, но Керенский настойчиво попросил воздержаться от этого.
Скорого Рождественский заприметил еще на подходе к Николаевскому вокзалу. Тот стоял у правой арки и, отчаянно жестикулируя, что-то объяснял молодой женщине с двумя мальчишками. Когда часы на башне показали четверть десятого, Керенский потрепал ребятишек по вихрам, поцеловал барышню в щеку и, подхватив объемный саквояж, засеменил к перронам.
Номер на выданном Рождественскому молчаливым адъютантом из Военного министерства билете указывал на первый от здания вокзала вагон. У его открытой двери Скорый общался с проводником.
- Все в порядке, господин Керенский, - вернул бумаги похожий на жандарма железнодорожный служащий. - Отправление через пять минут. Приятного путешествия.
Словно по взмаху волшебной палочки появился младший проводник:
- Отнести ваш багаж в купе?
- Было бы весьма кстати, - Керенский подал ему саквояж.
Рождественский решил не откладывать знакомство и уверенным шагом двинулся к будущему попутчику.
- Господин Керенский? - еще на ходу начал он протягивать руку. - Глава думской депутации в Туркестан?
На лице Скорого мелькнуло удивление, а затем его сменила та растерянная мина, которая бывает у человека, силящегося вспомнить: откуда же он может знать этого улыбающегося ему незнакомца? Прежде чем он пришел в себя, его узкая ладонь уже прочувствовала крепкое рукопожатие подполковника.
- Капитан Рождественский, очень рад знакомству! Приписан Военным министерством для обеспечения безопасности поездки вашей комиссии. - Рождественский, не глядя, протянул командировочное удостоверение проводнику. Тот скептически рассматривал тертый чемодан подполковника и его дешевое пальто.
- Взаимно, - неуверенно ответил Керенский.
Разглядев гербовую бумагу и печати, проводник расплылся в улыбке:
- Ваш багаж, капитан? - возвращая бумагу, спросил он.
- Вы позволите? - уцепился за документ Керенский.
- Конечно, - разрешил Рождественский и осведомился: - Александр Федорович, мы кого-нибудь ждем?
- Нет-нет, - покачал головой Скорый, слеповато щуря глаза в удостоверение. - Мой коллега и наш переводчик выехали вчера. А почему вы не в форме, капитан? - вдруг спросил он и уставился на подполковника.
Рождественский подхватил его под локоть, притянул к себе и заговорщицки прошептал, едва не касаясь уха:
- У меня тайная миссия, Александр Федорович. Пройдемте в купе, здесь становится шумно, - подполковник мотнул головой в сторону опаздывающих на посадку пассажиров.
Протяжно взревел паровозный гудок. Скорый затравленно оглянулся. Еще минуту назад вокруг было просторно, а теперь мимо них текла голосящая человеческая река. Толкались и ругались на бегу солдаты с вещевыми мешками, мелкие буржуа с кожаными чемоданами, мещане с чемоданами деревянными и бабы с котомками, кошелками и малыми детьми. В этом человеческом потоке акулами сновали личности с пропитыми арестантскими рожами.
Рождественский заботливо отгородил Керенского от бурлящего водоворота широкой спиной и деликатно подтолкнул к вагону.
Первое время Скорый относился к "капитану" с легким недоверием. Тщательно изучал бумаги. Спрашивал о службе. Рождественский без запинки выдавал заученную легенду, а там, где ее не хватало, важно ссылался на секретность. Что касается личной жизни, рассказывать особо было нечего, и маска от природы молчальника подходила как нельзя кстати.
Впрочем, главе думской комиссии собеседник и не требовался. Ему был нужен слушатель. Долгая дорога сближает не хуже окопа. На четвертый день поездки Рождественский уже стал свидетелем откровений, о которых в офицерских кругах предпочитают не распространяться. Скорый же никогда не состоял на военной службе и с гордостью рассказывал о своих победах на любовном фронте.
К исходу второй недели, когда за зеркальными окнами курительной площадки вагон-салона остались далеко и Самаро-Златоустовская железная дорога, и Оренбург, а колесные пары вовсю колотили по рельсам дороги Ташкентской, говорить стало не о чем даже Керенскому.
Азиатское солнце кутало жарким маревом проплывающий мимо пейзаж. Било сквозь зелень задернутых занавесок. Выжигало кислород в купе.
Попутчики пластами лежали в исподнем на диванах и исходили потом. Лень было не то что беседовать, лень было даже пить. Очередная остановка поезда заполняла вагон новой волной степного жара. Превращала каждую станцию в адову пытку.
Когда до Ташкента оставалось меньше суток пути, поезд основательно встал.
Рождественский отодвинул занавеску и, жмурясь от солнца, прочел вокзальную вывеску:
"Станция "Арысь"".
- Что за задержка? - спустя час не выдержал Скорый. - Когда тронемся?
- Мы подбираем солдат, господа, - виноватым тоном ответил проводник и прошелся платком за воротом наглухо застегнутого мундира. - Сейчас пошлю разузнать об отправке.
Известия пришли неутешительные.
- Я очень извиняюсь, господа, - несмотря на жару, проводник имел крайне бледный вид. - Но тронемся мы только к вечеру. Сейчас будут перецеплять вагоны.
Керенский закатил глаза и скривил губы.
- В таком случае идемте, капитан, на воздух. Разомнем ноги.
- Это еще не все, господа, - проводник был готов расплакаться. - Наш вагон отцепляют. Кроме солдат нужно доставить пушки. Далее вы проследуете в вагоне второго класса.
- Как отцепляют? - взвился Скорый. - У меня транзит на вагон-салон до самого Ташкента!
- Не могу ничем помочь, господин депутат, - развел руками проводник. - Распоряжение лично от генерал-губернатора. Начальник вокзала показал мне телеграмму.
- Черт знает что такое! - Керенский тряхнул своей большой головой и принялся одеваться.
Подполковник начал собирать вещи.
Через четверть часа, мокрые и взвинченные, они вывалились на раскаленный перрон станции "Арысь". Пробрались сквозь разгружающих ящики с подвод солдат и устремились в спасительную тень вокзала.