* * *
С красиво переписанным стихотворением в кармане Славик ступил в небольшой актовый зал, где под увешанной пейзажиками стеной составлены были столы и расставлены стулья. Судя по всему, прибыл он рановато: в помещении присутствовала одна старушка, сидевшая горбиком к вошедшему. Жидкие желтоватые волосёнки собраны сзади в трогательно куцый хвостик. Беззащитно торчат полупрозрачные розовые ушки.
Заслышав шаги, она поглядела, кто пришёл, и оказалась вдруг вовсе не старушкой, а старичком, улыбчивым, подслеповатеньким. Даже с бородёнкой - мочальной, коротко подстриженной.
- Литстудия - здесь? - спросил Славик.
Старичок умильно посмотрел на рослого юношу и радушно скукожился, личико брызнуло морщинками.
- Здесь, здесь… - приветливо закивал он. - А вы, я вижу, впервые? Стихи, небось, принесли?
- Д-да… один… - замялся Славик.
- Зря, - посетовал старичок. - Надо было все.
- А вы - руководитель?
- Был, - промолвил тот со вздохом. - Пока не подсидели. С сегодняшнего дня студией моей правит Сергей Овсяночкин. Однако давайте знакомиться, - предложил он, протягивая жёлто-розовую лапку. - Пётр Пёдиков.
Славик осторожно пожал хрупкие пальчики, понимая уже, что таким деликатным инструментом затылка не пробьёшь. Даже с помощью молотка.
- Вячеслав Иванов, - представился он.
- Ох ты! - почему-то поразился старичок. - А ударения сменить не пробовали?
Славик его не понял.
- Что-то я о вас слышал, - честно признался он, присаживаясь рядом. - Пёдиков, Пётр Пёдиков… А! Вспомнил… Вы ж у нас главный ёфикатор?
Старичок замурлыкал от удовольствия.
- Да, да… Хотя… - опечалившись, добавил он. - Боюсь, что меня и здесь успели подсидеть.
- В смысле?
- Ну этот… маньяк… Думаю, теперь главный - он. - Пётр Пёдиков скорбно покивал. - Пропаганда… - произнёс он с горечью. - Убеждаешь, агитируешь… А тут тюк кистенём по кумполу - и вся пропаганда!
- Отчество ваше не подскажете? - спросил Славик. - А то как-то…
- Да мы здесь попросту, без чинов, - успокоил старичок. - Поэты, Вячеслав, возраста не имеют. Раз начал, то уже не начинающий… Кстати! Если питали какие-либо иллюзии относительно литературной среды - забудьте. - Помолчал и добавил меланхолически: - Уж на что, казалось бы, Карамзин! И тот в каком-то смысле плагиатор…
- Карамзин?
- Карамзин. Не изобретал он никогда никакого "ё".
- А памятник в Ульяновске?
- Вполне заслуженный памятник. Однако буковку изобрела княгиня Дашкова. Тогдашний министр культуры.
- Но первую книжку-то…
- А первую книжку с буквой "ё" издал Дмитриев. А вся слава - Карамзину! Везде одно и то же, Вячеслав, везде и всегда… Так что добро пожаловать в наш маленький серпентарий.
Тут совершенно некстати сотовый телефон Славика заиграл "Мурку". Звонил Мыльный. Пришлось извиниться и выйти в коридор. Там было дымно и людно - народ подтягивался на литстудию. Славик выбрался в вестибюль, где выслушал совершенно несущественные, на его взгляд, установки начальства и собирался уже вернуться в зал, когда из распахнутой двери приёмной раздались звуки, несколько неожиданные для обители муз.
Заглянул краем глаза. В приёмной какой-то сильно подозрительный тип (вылитый доктор Лектор из "Молчания ягнят") лапал яркую блондинку, а та с визгливым хохотом била его по рукам.
- Исаич! - кричала она. - Ты - старый сатир!
- Это верно, - с довольным марсианским уханьем отвечал тот. - Я - мужик юморной…
* * *
Народ тем временем помаленьку перемещался из коридора в зал, а кое-кто и в примыкающий к залу барчик. Кажется, не соврал Пётр Пёдиков: были здесь и малолетки, и зрелые дамы, затесался даже какой-то бритоголовый отморозок. Похоже, музам было наплевать не только на возраст, но и на социальный статус тех, кого им припало посетить. Потом внезапно открылась дверь бара, и на пороге возник уже знакомый читателю Сергей Овсяночкин.
- Первое наше заседание, - скорбно известил он, воссевши во главе стола, - совпало, к сожалению, с печальным событием. Предлагаю встать и почтить молчанием поэта Николая Пешко. Трагически погибшего.
- А кто это?
- Понятия не имею. Говорят, приходил на студию.
Зашушукались встревоженно.
- Кто такой?
- Чёрт его знает…
- А что значит "трагически погибшего"?
- "Трагически погибшего" - значит, от руки маньяка, - сухо пояснил новый руководитель литстудии.
- А-а… Того? Который "ё"…
Загремев стульями, встали, примолкли. Сели.
- Тем не менее жизнь продолжается, - вмиг повеселевшим голосом объявил Овсяночкин. - Предупреждаю сразу, блин: за ассонансы буду убивать.
- Ассонансы - это что? - тихонько спросил недоучка-филолог Вячеслав своего нового друга Петра.
- Неполная рифма, - шепнул тот в ответ.
- Кто рифмует "простор" и "простой", - неумолимо продолжал Овсяночкин, - внутренне, блин, картав. Он картав мысленно. Слова ещё не произнёс, а уже скартавил…
- Служить - так не картавить, а картавить - так не служить, - раскатисто произнесли на том конце составного стола.
- Кто это сказал? - вскинулся Овсяночкин.
- Я-а… - невозмутимо отозвался некто осанистый и пучеглазый. Судя по выправке, отставной военный.
- Нет, я спрашиваю, автор, блин, кто?
- Генералиссимус Суворов.
- Правильно мыслил генералиссимус, - одобрил Овсяночкин.
- А стихи писал плохо, - уел Пётр Пёдиков.
И собрание взорвалось. Заспорили, зашумели. Да что там Суворов? В восемнадцатом веке один Богданович стихом владел! Па-зволь! А Державин? Достали уже своим Державиным!.. Пушкин о нём что говорил? Думал по-татарски, а русской грамоты не знал за недосугом!..
Накопилось, видать, наболело.
Славик ошалело крутил головой. Бывший студент филфака, он и представить не мог столь панибратского обращения с классиками. А тут ещё выясняется, что Суворов стихи писал. Надо же! Генералиссимус, серьёзный вроде человек…
- Народ-точка-ру!.. - надрывался Овсяночкин, колотя ладонью по краю стола.
Кое-как добился тишины, но воспользоваться ею не успел.
- Чтобы закруглить державинскую тему, - тут же влез скороговоркой в паузу (как будто для него устанавливали!) елейный голосок Петра Пёдикова. - "Гений его можно сравнить с гением Суворова - жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом". А. С. Пушкин. Конец цитаты…
- Народ-точка-ру!!!
Слава богу, угомонились.
"Дурдом "Ромашка"", - мысленно хмыкнул Славик и с сомнением огладил нагрудный карман, где лежало чужое стихотворение. Может, застесняться и не читать? Расколют ведь на раз! Вон они все какие… нахватанные…
Однако, пока он колебался, случилось неизбежное.
- Кто нас сегодня чем порадует? - недобро полюбопытствовал руководитель литературной студии.
- Вячеслав Иванов, прошу любить и жаловать, - немедленно выдал новичка Пётр.
- Ого! - с уважением сказал кто-то.
- Ивано́в или Ива́нов? - уточнили с дальнего конца стола.
Славик опять не понял, в чём тут прикол.
- Вставать надо? - глухо осведомился он и встал.
- Сколько у вас стихов?
- Один.
- Длинный?
- Н-нет…
- Ну… читайте…
Славик достал и развернул сложенную вчетверо бумажку. Запинаясь, прочёл.
- Глазами можно посмотреть? - спросил Овсяночкин.
- Да, пожалуйста… - Славик передал ему листок.
Руководитель студии упёр локти в стол, взялся за голову и надолго оцепенел над красиво переписанным стихотворением. Остальные тоже молчали. "Ещё один мент родился, - подумалось Славику. - Или даже два".
Наконец Овсяночкин поднял незрячие глаза, пошевелил губами.
- Ну что ж… - вымолвил он. - Техника пока ещё, конечно, хромает, но в целом… Давно пишете?
- Да так… - неопределённо отозвался Славик, однако этого, к счастью, оказалось достаточно.
- Раз уж рифмуешь "прелесть" и "шелест", - сварливо заметил Овсяночкин, - то и дальше надо, блин, так же чередовать. Как у Ходасевича: "хруст" - "грусть", "мир" - "ширь"… Ну а "дерёв"-то почему через "ё"?
- Да-да, - озабоченно молвил главный (после маньяка) ёфикатор. - Я думал, мне послышалось…
- Обычная описка, - вступились за Славика.
- Какая описка? Там рифма!
- Неужели "рёв" - "дерёв"?
- Да нет. Если бы "рёв"! "Вечеров".
- Правда, что ль?
- Совсем уже с этой буквой "ё" рехнулись…
- Так! Народ-точка-ру! - Овсяночкин хлопнул ладонью по стихотворению и, погасив шум, снова обратился к Славику: - Чувствуется, Тютчева вы любите. Это хорошо. Но меру-то, блин, знать надо? Сами смотрите: "…в светлости осенних вечеров…" Потом: "…кроткая улыбка увяданья…" Центонность центонностью, а это уж, блин, прямое эпигонство получается…
Вячеслав Иванов крякнул и потупился. Честно сказать, стихотворение это он по простоте душевной переписал из Тютчева целиком. Без черновиков и помарок. А что оставалось делать, если никто из знакомых Славика стишками не грешил?
Рисковал. Конечно, рисковал. Можно сказать, по краешку ходил.
- "Дерёв"… - недовольно повторил Пётр Пёдиков. - Нет, господа, это профанация. Так нельзя…
- Лучше переёжить, чем недоёжить… - глубокомысленно изрёк кто-то. - Откуда мы знаем, вдруг этот серийный убийца тоже член литстудии!
Во внезапно павшей тишине жалобно ойкнул девичий голос. Кое-кто принялся озираться. Кое-кто уставился в ужасе на горбатенького Петра Пёдикова. Тот ощерился и обеспокоенно закрутил хвостиком.