* * *
Первым делом, конечно, пересмотрели записи разоблачительных передач Лаврентия, уделяя на этот раз особое внимание орфоэпии. Всё верно: "аферу" Неудобняк произносил исключительно через "е". О речевых особенностях Николая Пешко судить было пока сложно. В библиотеке, где он выступал со своими стихами, ничего конкретного припомнить не смогли. Сказали, что несколько шепеляв - и всё. В поэтическом сборнике, напечатанном за счёт автора, слова "жёлчь" не нашлось. Частное издательство, выпустившее книжку, заверило, что буквы "ё" рукопись не содержала вообще.
Одинокий вдовец в годах - кому и чем он мог не угодить? По словам соседей, обычный склочный старикашка, любил пошуметь о социальной несправедливости. Когда-то работал на заводе контролёром ОТК, потом ушёл на пенсию по инвалидности после того, как ему в цехе случайно опустили на голову крюк мостового крана. Сидел дома, кропал стишки, считался своим человеком в детской библиотеке, часто был туда приглашаем как поэт и ветеран труда.
Возможно, состоял членом Союза писателей.
Нелишне заметить, что Алексей Михайлович Мыльный дедукцию считал баловством, логике предпочитал здравый смысл и основной упор делал на работу с осведомителями. Трудно поверить, но список его информаторов вообще не содержал мёртвых душ и, если кто-нибудь расписывался в ведомости за ту или иную сумму, это наверняка был совершенно реальный человек.
Одна беда: никто из завербованных Мыльным не работал в сфере культуры и искусства.
До четвергового заседания студии оставалось два дня, и старший оперуполномоченный решил, не дожидаясь внедрения Славика в ряды начинающих авторов, лично посетить Дом литераторов.
Одно другому не помешает.
Переступив порог предбанничка, отделявшего кабинет секретаря от суетного мира, невольно приостановился. За монитором восседала яркая блондинка с пышным ртом и строгими глазами. При виде вошедшего чуть отшатнулась.
- Послушайте, ну сколько можно?! - шёпотом возмутилась она. - Ещё и сюда пожаловали…
Это была первая и последняя жена трагически погибшего Лаврентия Неудобняка, опрошенная лично Алексеем Михайловичем на прошлой неделе.
- Здравствуйте, Руся, - озадаченно приветствовал её старший опер. - Так вы здесь работаете?
- А вы и не знали! - ядовито выговорила Руся.
- Я не к вам, - успокоил её Мыльный. - Секретарь на месте?
- Послушайте! - сказала она. - Мы развелись с Лаврентием шесть лет назад. Какого чёрта…
- Я совсем по другому делу.
- По какому?
- Рукописи принёс, - и соврал, и не соврал старший оперуполномоченный. То, что лежало в его папке, действительно было сплошь написано от руки.
Соблазн расспросить Русю о Николае Пешко возник у Мыльного лишь на секунду. Слишком уж свежа была память о предыдущем их разговоре. Тогда её пришлось отпаивать корвалолом.
Руся же, уяснив, что сотрудник органов сам грешен в смысле изящной словесности и прибыл вовсе не по её душу, стала вдруг надменна и пропустила пришельца к начальству не сразу, а выспросив сперва в приоткрытую дверь, свободно ли оно.
* * *
Будь на месте Алексея Михайловича кто-нибудь помоложе и понаивней, он бы немедля заподозрил в секретаре местного отделения Союза писателей искомого серийного убийцу. Был Исай Исаич старообразен, костляв, в движениях порывист, а взгляд имел безумный. Впрочем, причиной тому, возможно, являлись очки с сильными линзами. Над голым, рельефно отблескивающим черепом вился прозрачный дымок волос.
- Пешко? - грозно переспросил секретарь. - Графома-ан…
И разразился сатанинским смехом. Глаза его при этом стали мёртвые.
Определённо, о случившемся он ничего ещё не знал. Пришлось информировать. Услышав о трагической смерти поэта, секретарь оцепенел на миг, затем сунулся в правую тумбу стола и сноровисто извлёк из ящика початую бутылку.
- Помянуть, - глухо сказал он.
- Я на службе, - напомнил опер.
- Помянуть!!! - яростно вскричал секретарь.
Помянули.
- Ну так что он? - душевно спросил опер.
- Знаешь, - сдавленно признался секретарь и замотал нагим, слегка опушённым черепом. - Бывают святые люди, но этот… Всю жизнь! Понимаешь? Всю жизнь отдать поэзии… Дара Божьего… Хочешь перекрещусь? - Снял очки, перекрестился, снова надел. - Дара Божьего - ни на грош. Но - предан! Предан был литературе до самозабвенья. Это подвиг!
- Жёлчный был человек?
- Кто?
- Пешко.
Безумные глаза маньяка, увеличенные линзами, уставились на опера.
- Да никогда! - возмущённо произнёс их обладатель. - Благоговейный был человек! Поэму Пушкина "Цыганы" от руки переписал…
- Зачем?
- А вот чтобы проникнуться. Секреты мастерства постичь. Смирение-то, смирение какое! Сам подумай: буковку за буковкой, от руки. На это, знаешь, не каждый ещё способен…
- Убийца у него на груди вырезал слово "жёлчь".
- Клевета!
- Тогда почему?
- Что почему?
- Почему вырезал?
- Н-ну… - замялся секретарь. - Давай помянем. Царство ему Небесное.
Налил по второй, посопел.
- Нет, ну были, конечно, недостатки, были… - нехотя признал он. - А у кого их нет?.. - Доверительно подался к собеседнику, жутко расширив зрачки. - Между нами говоря, - многозначительно молвил он, - тот ещё был жук. С тобой пьёт и на тебя же в управление культуры стучит. А? Вот так вот… А ты: жёлчный! Лучше б он жёлчный был! Тихушник… Ну, давай. За упокой, как говорится, души… Земля пухом…
Благоговейный человек и в то же время стукач? Интересное сочетание. Хотя почему бы и нет? Вполне возможно, что покойный Николай Пешко стучал с тем же благоговением, с каким переписывал от руки поэму Пушкина "Цыганы".
Выпили. Вернее, выпил один только старший оперуполномоченный, а секретарь поперхнулся и выпучил глаза. Видя такое дело, опер оглянулся на дверь кабинета. На пороге мялся некто замурзанный с круглой бородкой.
- Жив… - не веря произнёс секретарь.
- Кто?
- Пушков.
- Какой Пушков? Пешко!
- Ой, блин… - сказал секретарь, берясь за блистательный череп. - Ну значит, долго жить будешь, Ваня… Подожди пока там. Тут, видишь, дело у меня.
Замурзанный и едва не похороненный заживо Ваня Пушков тоскливо поглядел на бутылку и с неохотой взялся за дверную скобу.
Секретарь был растерян.
- Пешко… - в недоумении, чуть ли не в испуге повторил он. - А кто такой Пешко? Нет у нас такого…
- Может, из молодых? - с надеждой предположил не успевший удалиться Ваня. - Из литстудии?
- Ну-ка, ну-ка… Иди сюда. Помянешь заодно.
Просьбу повторять не пришлось.
- А кого поминаем-то? - осведомился всё же для приличия благоговейный человек Пушков.
- Да вот выясняет товарищ…