Всего за 399 руб. Купить полную версию
Причина действительно была.
– Долгая история…
– Ничего, у нас вся ночь впереди.
– Тебе правда казалось, что у меня талант? – тихо спросила Элли.
– Пойдем, – вместо ответа сказал Ной, беря ее за руку. – Я тебе кое‑что покажу.
Элли поднялась и прошла вслед за ним в гостиную. Ной остановился и указал на картину, висевшую над каминной полкой. Элли вскрикнула от удивления – как же она не заметила ее раньше? Неужели через столько лет ее рисунок все еще цел?
– Ты ее сохранил?
– Конечно. Замечательная картина.
Элли скептически взглянула на Ноя, и тот пояснил:
– Когда смотрю на нее, то чувствую, что живу. Иногда даже потрогать хочется, настолько она живая. Формы, краски – да все, вплоть до теней. Твоя работа просто изумительна, Элли, я часами готов на нее любоваться. Бывает, она мне даже снится.
– Серьезно? – потрясенно спросила Элли.
– Серьезнее некуда.
Она молчала.
– Тебя что, никто, кроме меня, никогда не хвалил?
– Мой учитель когда‑то, – с трудом выговорила Элли. – Да, боюсь, я ему не верила.
Ной молча ждал продолжения. Элли, глядя в сторону, сказала:
– Сколько себя помню, все время рисовала – карандашами, красками… Став немного постарше, начала догадываться, что у меня неплохие способности. Кроме того, мне просто нравилось рисовать. Помню, как я работала над этой картиной, добавляя то одно, то другое, изменяя ее по мере того, как менялись наши отношения. Сейчас даже не помню, когда начала ее рисовать и что именно пыталась выразить, но получилось… то, что получилось. Помню, как в то лето, вернувшись домой, трудилась без остановки. Думаю, таким образом я пыталась забыться, ослабить боль нашего расставания. Кончилось все тем, что я всерьез занялась искусством, поступила в колледж и почувствовала – это именно то, для чего я рождена. В одиночку торчала целыми днями в студии и рисовала, рисовала, рисовала. В эти минуты я чувствовала необыкновенную свободу, радость от того, что создаю нечто новое, прекрасное. Незадолго до выпуска наш профессор, который еще писал критические статьи в одной из газет, посоветовал мне всерьез заняться живописью, он считал, что у меня настоящий талант. А я его не послушалась…
Элли замолчала, пытаясь собраться с мыслями.
– Родители считали, что девушке моего круга не пристало зарабатывать на жизнь какими‑то там картинами. И я забросила занятия. Сто лет не держала кисти в руках.
Она посмотрела на картину.
– И попробовать не хочется? – спросил Ной.
– Не знаю. Даже не уверена, что у меня получится. Столько лет прошло…
– Конечно, получится. Я точно знаю, Элли! Твой талант никуда не делся – он живет в твоем сердце, а не в руках. О таком даре только мечтать можно – ты же прирожденная художница!
Последние слова Ной сказал с такой горячностью, что Элли поняла – это не простая любезность, он на самом деле верит в ее талант. Она с удивлением ощутила, как много это значит для нее. И тут случилось что‑то, чему Элли не смогла дать четкого определения.
Будто пропасть, много лет отделявшая тоску от наслаждения, пропасть, которую она создала своими руками, стала вдруг не такой глубокой, начала исчезать.
Почему так вышло, Элли не знала, она просто повернулась к Ною, протянула руку и пожала его пальцы – робко, нежно, потрясенная тем, что после стольких лет разлуки он нашел именно те слова, которые ей так важно было услышать. Их взгляды встретились, и Элли вновь почувствовала, что с этим человеком ее связывают совершенно особые отношения.
И на мгновение, на крошечный миг, подобный вспышке в ночном небе, она испугалась, что снова влюбилась в Ноя Кэлхоуна.