Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
С выпиской мамы жизнь теперь уже двух женщин превратилась в ад. Даже выйти в туалет малышка опасалась в присутствии фурии. Однажды случился беспредел. Началось не просто гонение девочки с кухни, туалета, а даже из коридора. В ход пошли уже кулаки. Это случилось, когда Ира задержалась в туалете: надо было замыть утку из-под мамы. Разъярённая молодка ударила беднягу в лицо и пнула её ниже пояса: "Скорее бы вы сдохли, нищенки!" Выбитая из рук утка покатилась вдоль коридора. Дверь в комнату с приездом Татьяны закрывать не могли: Ирочке надо было бегать в магазин купить на оставшиеся от пенсии деньги хотя бы хлеба и иногда молока, в аптеку, ходить в школу. В её отсутствие могли приходить к больной разные люди: из больницы, церкви, собеса, с работы… Но приходящих и приносящих хоть малую толику становилось с каждым днём меньше. На лекарства уходили почти вся пенсия и детское пособие. Приходили старушки из церкви и давали поесть, но более читали молитвы. Всё, буквально всё легло на плечи более, чем осиротевшей девочки. А вскоре папа ушёл от них совсем, забрав даже стол, где Ира делала уроки. Теперь она решала задачки лёжа на полу. Были ещё два стула и икона в углу: её принесли из церкви. Патронажные сестры в свои нечастые визиты делали "всё, что им положено" и уходили. Если удавалось купить лекарства для систем, то сестры их ставили. А "на нет и суда нет". И Татьяна начинала подвывать и корчиться от боли. Ирочка не находила себе места. Как-то из Москвы приехала сестра Ефремовой из столицы и закупила лекарств на солидную сумму. Помогла с лечением. У больной начала налаживаться речь. Могла поворачивать тело под утку и подмывание. Оставив немного денег, москвичка уехала. Сестра была не из бедных, но и постоянно печься о несчастных попросту не могла. Сама серьёзно болела.
Социальные службы приходили лишь удостовериться, что "инвалид первой группы Ефремова дышит и пульс нормальный". Теперь кто упомнит, что они там писали в отчётах… Одно помнится хорошо, что ни едой, ни одеждой их особо никто не баловал. Ну, разве что благотворительные тапочки, да байковый халат. Попервоначалу приходили подруги с предприятия. А чаще ломились пьяные соседи с матом и избиением. Были даже попытки изнасиловать парализованную Татьяну. Похотливо тискали даже Иринку. От нервного и физического перенапряжения слегла Ирочка. Татьяна плакала по ночам от беспролазных горя и бед. Хотелось одного: умереть, чтобы сохранить жизнь дочке. Даже бывшие подружки по школе перестали посещать свою одноклассницу: им было стыдно за бедствующую семью и они чурались от визитов. И девочка-подросток стала превращаться в согбенную старушку с сетью морщин на лице. Букет её болезней был тоже присущ старцам. Она увядала и чуть ли не чахла. Шли годы. Татьяна в отсутствии Иринки молила Бога забрать её к себе и избавить от мук дочку. Но тот лишь молчаливо взирал из иконостаса, считая видно, что отпущенные муки не исчерпаны.
Финал в этой истории был легко предсказуем. Его удостаиваются почти все мамы-инвалиды, оставшиеся наедине с болезнями и… детьми. Спасения по– настоящему в таких семьях ждать неоткуда: только недельные системы для поддержки больного с ЧМП (черепно-мозговая травма) обходятся в пару пенсий. О прочих лекарствах и речи нет. Список лечебных средств для льготной выдачи был составлен как минимум неким инквизитором. В нём не числилось НИ ЕДИНОГО эффективного (понимай – дорогого) лекарства. И, попав в "лоно льготного лечения" инвалид был обречён на смертный одр, коли не обладал от рождения геркулесовым здоровьем. Зато страна в целом "боролась за демографический рост". Прямо как в той больнице: "Температура пациентов в целом нормальная, включая морг."
И решились подруги калеки пойти "за правдой в мир". Пригласили к Ефремовым и поведали обо всём. Пожалуй, доходчивее всех, хотя и с трудом рассказала сама Татьяна.
– Сейчас Ирочки со мной нет. Она совсем занемогла. Приходят ко мне знакомые, подруги… Приносят немного покушать. Спасибо им…
А то соседи ругаются, что мы кушать часто готовили. А мы не могли часто готовить, нам почти не из чего. Да и Ирочка просто физически не успевала. Тогда мы ложились спать голодные. Даже если дочка вовремя не уберёт с плиты чайник, либо кастрюлю, соседка врывается к нам, орёт и даже дерётся. Сбрасывает нашу посуду прямо на пол. Мы подбираем, ведь есть-то всё равно больше нечего. Ирочка мне жалуется: "Мамочка, я боюсь выходить на кухню, там тётя Зина орёт на меня и бьёт тряпкой в лицо". А после этого дочка вообще есть не может. У неё постоянно болит голова, ноги, руки и от постоянных голодовок – живот. "Мамочка, мне плохо… Я ничего не могу делать". Ляжет на пол и встать не может. "Мама, как я хочу убежать от них, чтобы никогда не видеть!" А я ничего сделать не могу, чтобы защитить своего ребёнка. Болезнь не хочет отступать. Я ей всё детство загубила. Даже не всякий взрослый выдержит такую нагрузку. То кушать, то стирать, то туалет за мной. И мне невыносимо больно. Пусть бы мы жили отдельно, а то ведь даже ручки с кранов поснимала, чтобы мы не пользовались. Я молю Бога, чтобы мне хотя бы смочь сидеть. Это такое счастье! Я даже научилась гладить и стирать мелочь на животе. Всё дочке легче, ведь она ещё ребёнок…
После этого интервью прошло ещё полгода хождения по кабинетам власти. Но всё таки мегеру отселили в отдельную отремонтированную квартиру в престижном районе. Довелось возить эту выдру на смотр предлагаемой квартиры. Так она заявила: "А почему этой чахоточной оставили двушку, а мне однокомнатную?!" Я лишь молча сжал кулаки и стиснул зубы.
И вместо послесловия. Иришка заканчивает университет. Зарабатывает на жизнь где придётся, то есть вдали от наших полунищенских пенатов. А Татьяна переезжает из лечебницы в лечебницу. Неизрасходованная энергия за многие годы недвижности даёт себя знать. Её ещё молодой организм начинает преодолевать недуг. Приезжая изредка в СВОЮ квартиру, она раскатывает на коляске беспрепятственно. Теперь даже моется сама. На её похорошевшем моложавом лице появлялся лучик счастья. Теперь у неё есть будущее. Ад остался позади и навсегда.
Стучащему открывают
Случилось так, что мне довелось наткнуться зимой на тщедушный дачный домик. Почерневшее от времени строение сползало и не первый год в Волгу. Домишек, не намного краше найденного, окрест было множество. И всё это именовалось "Садовым товариществом "Искра". Да и какой смысл было строить что либо капитальное: всё равно оползень порвёт и сбросит в реку.
А сады бросать никто не хотел: какой – никакой урожай с них собирали. Какой город, такие и сады. А город, прямо скажем, не богатый. Даже по большей части – бедный. Хотя здесь находили приют те, кто был вообще неимущий. Одну из таких семей я и встретил в пустующем домике. Здесь ютились не менее восьми человек. Одеты они были во всё то, что смогли привезти с собой. И всё равно они мёрзли. Это были беженцы из Узбекистана. У взрослых был взгляд измученный, лица не по возрасту в морщинах, вид у ребятишек – затравленный.
Сразу оговорюсь: не упрёка ради ворошу теперь уже прошлое, нет! Просто ОЧЕНЬ необходимо, чтобы люди находили общий язык. И шли друг к другу с добром. А стучащему всегда открывали без страха, что за дверью окажется зверь.
Час был ранний и на мой стук в уцелевшее окошечко кто-то испуганно выглянул. На стезе журналиста всякое приходилось изведать. Подчас при встрече в грудь упиралось лезвие финки затравленных бомжей. Могли огреть куском арматуры, коли ты гость нежеланный. Тут же попросту открыли тщедушный запор и впустили внутрь затрапезной халупы. Повсюду куски тряпок, заткнутых в щели. Сразу было видно, что грелись обитатели собственным дыханием.
– Здравствуйте, бедолаги! Добрый день, Людмила Сергеевна!
Меня ждали и взрослые придвинулись к импровизированному столу. Дети забились в тёмный угол под тряпьё. В семейство приходили по паре раз в неделю с выселением и любой визит был не в радость. Людмилу Сергеевну встретил в отделе переселения. Она стояла в углу коридора и молча плакала. Плечи её вздрагивали. Тут и без слов было ясно: замордовали свои же, русские чиновники. Женщине шёл шестой десяток. В руках у неё были некие документы, обыденные для всех: паспорта, свидетельства, военный билет. Недоставало главного: справки с бывшего места жительства о том, что "на них было совершено гонение по религиозно-политическим мотивам". Или что-то в этом духе. Такого документа у неё не было. Да и не могло быть. Но… вот её рассказ.
Её отец, красный командир, майор Сергей Чистов прибыл для охраны границ Советского Союза в Узбекистан. Местное население приняло их по местным обычаям: пили чай из одной пиалы и ломали лепёшку на семь частей. Это означало дружбу навеки. Уже в 1948 году в семье офицера родилась дочь Людмила. Соседи по улице несли молодой семье подарки. У кого было нечего подарить, – говорили добрые пожелания и прикладывали ладонь к сердцу. Одним словом – жили душа в душу. А в 1969 году пришёл черёд и Люд очке с молодым мужем Санатиным завести дочку Ирочку. Узбеки и на сей раз принесли кто чего мог. А уж туй закатили с настоящим узбекским пловом и разносолами.
Но где-то там, на верхах приняли решение развязать войну в Афганистане. Страшной, кровоточащей раной размежевали местное население: караисламистов с турками месхетинцами, а более того – с русскими. Афганцы кровно были связаны с узбеками, религия – тоже общая… И вот, пролилась кровь… Порой десятилетиями утихавшая вражда вспыхивала буйным пламенем. Ловили, резали, вешали, жгли. Бойня не прекращалась ни днём, ни ночью.