- Каким же образом?
- После ареста их бросили в тюрьму и несколько дней пытали. А однажды вечером гестаповцы отобрали десять человек и, посадив на катер, вывезли в море. Допрос продолжался и там. Фашисты грозились утопить арестованных в море, если они не скажут, где укрываются партизаны. Но из патриотов не струсил ни один. От девяти арестованных гестаповцы не добились ни слова, а десятый плюнул офицеру в лицо. Тогда по приказу разъяренного фашиста солдаты поволокли его на палубу и прикончили из пистолетов.
Умолкнув, Эксузьян вновь вытер чистым платком лицо и, отпив из стакана глоток воды, стал рассказывать дальше.
- Для остальных арестованных, которые были заперты в темной каюте рядом с машинным отделением, неожиданно пришло избавление. Вдруг распахнулась дверь каюты, и все услышали голос механика катера: "Товарищи, бегите! Прыгайте в море и плывите к берегу!" Когда отец ринулся к двери, он едва не споткнулся о труп гестаповца: механик каким-то чудом сумел бесшумно прикончить обоих часовых.
- И кто был тот механик?
- О нем отец узнал только потом. До берега он добрался благополучно. Оказывается, спас их от смерти механик немецкого катера Готлиб Синичкин. Но сам он погиб: когда отец плыл к берегу, он слышал звуки выстрелов, а потом катер взлетел в воздух… Тот механик, говорил отец, был, вероятно, советским разведчиком или бойцом подпольной антифашистской группы.
Помолчав секунду, рыбак как-то по-детски доверчиво и сердечно посмотрел Синичкину в глаза.
- Я понятно рассказываю?
Синичкин, догадываясь, что Самед собирается заговорить теперь о главном, утвердительно кивнул головой.
- Я очень хорошо запомнил день, когда отец в газетах прочел, как вы изучаете язык дельфинов. Он был сильно взволнован, а ваша фотокарточка в газете просто потрясла его. "Самед! - позвал он меня, показав жестом, чтобы я присел к нему на кровать. А в глазах у самого радостные искорки, словно и не больной он вовсе. - Ты знаешь, знаешь, кто этот молодой ученый, который учит дельфинов людскому говору? Этот человек точь-в-точь похож на того Синичкина, что вытащил нас тогда из ада!" Мне трудно было сразу поверить в это, я говорил отцу, что он, может быть, толком и не запомнил своего спасителя, но отец, не отрывая взгляда от снимка в газете, твердил свое: "Зачем ты говоришь такое? Я его запомнил на всю жизнь! Провалиться мне в пучину, коль это не сын или близкий родственник механика с немецкого катера". Прочитав газетный очерк, я и сам подумал, что Готлиб Синичкин и в самом деле может быть вашим родственником.
- Но ведь отец мой был в семье единственным сыном, - задумчиво проговорил Виталий, удивленный услышанным от рыбака.
- Все-таки скажите: вы лицом похожи на отца?
- Дома сохранилась только одна его фотография. Судя по ней, мне кажется, сходство в какой-то мере есть… Бабушка же, когда я во время отпуска приезжаю к ней в деревню, обычно уверяет, что я копия отца.
- Вот, вот! - оживился Самед. - И я так думаю. Прямо вылитый отец!
- А ваш отец и сейчас живет в совхозе?
По лицу Самеда вновь пробежала тусклая тень.
- Скончался он, похоронили два месяца назад. Пытали ведь их фашисты на допросах, словно звери, потому и ушел из жизни раньше времени… Все собирался послать вам письмо, да не успел. А мне написать вам, казалось, вроде неловко. Потом вдруг эта случайная находка - портсигар. Опять вспомнились рассказы отца. И не вытерпел, написал.
- Странно, - сказал Синичкин. - С каких пор мы пытаемся хоть что-нибудь разузнать об отце, но кроме того, что он пропал без вести, ничего не удается выяснить. А теперь вот… сразу столько всего… Но… если Готлиб Синичкин действительно мой отец, то как очутился он на немецком катере?
- Может, он и в самом деле был нашим разведчиком…
- Ах, если бы я успел повидаться с вашим отцом… Постойте, постойте, возможно, жив еще кто-нибудь из тех, кто вместе с ним был на катере?
- Четверых они пристрелили, еще один умер от ран уже в партизанском госпитале. Трое из оставшихся в живых после освобождения города ушли с нашими войсками на Запад. С одним из них отец встретился после войны. Я слышал, что приехал он к нам в совхоз из Одессы, но имени и фамилии его не запомнил.
Встав из-за стола, Синичкин неторопливо прошелся по комнате. Самед Эксузьян, повертев в руках портсигар, вновь протянул его биофилологу.
- Виталий Сергеевич, вы еще не посмотрели, что там внутри.
- На вещичку в тонкой пленочке?
- Да, да. Взгляните на нее.
Синичкин начал разворачивать пленочный сверток, и из него вдруг выпало и покатилось по паркету небольшое кольцо. Виталий тут же поднял его и, положив на ладонь, застыл на месте. Кольцо, в которое впился глазами, он явно когда-то видел. У Синичкина даже мелькнула догадка: не на руке ли матери, давным-давно, в детстве?
От напряжения у Виталия на лбу появились тонкие морщинки. Он пытался представить рядом с матерью отца, но воспоминания о нем были какие-то безжизненные, расплывчатые, как полузабытый сон.
- Самед, - тихо промолвил Виталий, приблизившись к рыбаку. - В июне сорок первого, когда мы с матерью расстались с отцом, я был крохотным младенцем…
- Понимаю…
- И все-таки… Сходство моей фотографии с Готлибом Синичкиным, да еще это колечко… Чудится мне какая-то связь между ними.
- Вот, вот…
- Завтра я выезжаю к бабушке, которая вырастила меня. Поэтому хочу попросить у вас на время этот портсигар и колечко…
- Я же, Виталий Сергеевич, затем и приехал, чтобы совсем отдать их вам.
- Благодарю, Самед. Попробую показать их бабушке. Она, конечно, должна помнить, было ли у отца такое кольцо.
Расстались Синичкин и Самед Эксузьян как давние добрые друзья. Рыбак заверил, что как только биофилолог вернется из поездки на родину, он зайдет к нему еще раз. А Виталий пообещал ему показать своих дельфинов.
3
Попрощавшись с рыбаком, Синичкин вновь позвонил в кассу аэропорта и, попросив у дежурной извинения, что вынужден беспокоить ее сегодня вторично, справился насчет билета на ближайший самолет. Голос девушки звучал в трубке по-прежнему приветливо: да, да, один билет на вечерний московский рейс еще имеется, если биофилолог к десяти часам прибудет на аэродром, место в лайнере для него будет сохранено. Виталий, поблагодарив девушку, вышел из комнаты, заглянул в лабораторию, потом, спустившись к морю, поприветствовал своих дельфинов и сообщил им, что на неделю уезжает в чувашское село на берегу Суры.
Морские друзья сразу уловили, что в его настроении произошли какие-то перемены. Старший из дельфинов - сотрудники единодушно прозвали его Гермесом - приготовился было задать биофилологу вопрос, но ученый, отключив переговорное устройство, принялся уточнять недельную программу своих питомцев. Гермес перевернулся на спину и стал следить за каждым движением Синичкина; ушел он в воду лишь тогда, когда биофилолог направился в небольшой белокаменный особняк, расположенный почти у самого моря.
…На исходе ночи Синичкин был уже в столице. Решив, что кое с кем из московских друзей он повидается на обратном пути, Виталий, перебравшись на другой аэродром, первым же рейсом вылетел в Чебоксары. В полдень, сидя в автобусе, следовавшем в сторону Ядрина, он уже любовался картинами родных, любимых с детства пейзажей. Не доезжая до Сурского моста, шофер по его просьбе остановил в лесу автобус, и Виталий, попрощавшись с попутчиками, перекинул через плечо светло-серый пиджак, взял в руку свой небольшой дорожный чемодан и, свернув от шоссе влево, легко зашагал по тропинке через березняк.
Так и не сумев успокоиться после встречи с Эксузьяном, очутившись в родных просторах, он разволновался еще сильнее. Со всех сторон раздавались знакомые птичьи трели, из-за березняка доносился ласковый протяжный голос кукушки, на желтых цветках вдоль тропы жужжали пчелы. Идя по лесу, Синичкин как бы заново переживал свое босоногое детство: как он вместе с другими деревенскими мальчишками собирал здесь землянику, как в жаркие дни, спустившись с крутой горы, нырял в прозрачную чистую воду Суры, как пугали они девочек, когда те приходили сюда пасти коров, желтоголовыми ужами… Разве мечтал он, когда учился в здешней начальной школе, стать биофилологом? И слова такого тогда он еще не слыхал, о дельфинах даже не задумывался, ему хотелось стать шофером или комбайнером. А теперь вот приезжает в родное селение с берегов Черного моря, прервав на время интереснейшую работу в лаборатории-пансионате. Разве не удивительна жизнь человека? Каких только сюрпризов не бывает в ней! Взять хотя бы эту удивительную, необычную находку - портсигар и кольцо.
Виталий пересек поляну и, остановившись в тени старого разлапистого дуба, поставил на землю чемодан, пиджак бросил на куст орешника и - в который уже раз! - извлек из подаренного Эксузьяном портсигара кольцо в пленочной обертке. Заметив на одном из нависших над головой дубовых листьев зеленоватый круглый нарост, он сорвал его и, надавив пальцами, капнул темную жидкость на кольцо. От сока дубового ореха золото и вделанный в него драгоценный камень заискрились и заиграли ярче. Но тут же, будто увидев в их отражении лицо своей старой бабушки, Виталий заспешил в путь. Каково-то теперь ее состояние, не ухудшилось ли оно после полученного им в Одессе письма? Еще третьего дня отправил он в деревню телеграмму, там и ждать его, пожалуй, уже устали. Ускорив шаг, Синичкин вышел на лесную опушку и увидел впереди за оврагом родную деревню. А вон сквозь ветви деревьев виднеется и крыша бабушкиного дома. Виталий направился туда не по улице, а напрямик, по картофельному полю, и вышел к огородам. Он перелез через невысокую изгородь и увидел тетю Лизук, которая косила траву под яблонями.