Всего за 350 руб. Купить полную версию
- Есть такой!.. Бенедиктинский монах. Родом из Нолы. Мне доводилось его слышать. Его речи - уму непостижимы. Богословы Рима поговаривают, что в него вселился дьявол. Обвиняют в ереси.
Герцог досадливо машет рукой.
- Что они там, в Риме, знают? Ересь… Еретик… - клокочет он. - Они даже смысла слова "ересь" не знают. Это слово от эллинов. Означает оно необычное толкование, оригинальное мнение. И только. Хочешь считайся с ним, хочешь - наплюй.
- Значит, считаются, если бедолагу занесли в черный список.
- Быстро, - презрительно фырчит Козимо и спрашивает как зовут того монаха из Нолы и где его найти?
- Джордано Бруно, дядюшка.
- Слышал о таком.
- Он сейчас в Венеции.
- Прекрасно! - встрепенулся герцог. - Отправляйся туда. Заявишься к моей развратной тетушке Филумене. Скажешь, что я нанял Ноланца учителем философии для сироты Джакомо - сынишки покойного брата моего Цезаря деи Медичи. Покойный, как ты знаешь, ходил в ее любимчиках. Пусть дож-рогоносец, муженек ее, не чинит никаких препятствий ученому монаху… Ступай!
Аббат ринулся к двери.
- Робертино! - окликнул его герцог. - Как привезешь его получишь епархию.
Спустя несколько месяцев аббат Роберто Беллармино стал епископом Тосканы.
…Бруно с трудом себя сдерживал, чтобы не пуститься вприпрыжку по этим бесконечным лестницам и многочисленным комнатам. По лицу его расплывалась благость предвкушения. Он обязательно встретит там утрешнюю синьорину.
Часовщик, глядя на него, посмеивается.
- Ну как, Бруно, Козимо понял тебя? - останавливает его шеф Вселенной.
"Понял, понял…", - стараясь отвязаться от назойливого голоса, говорит он.
Ему видится та юная женщина с большими серыми глазами. Он тянется губами к протянутой ею руке… А тут дурацкие вопросы.
- И только, - с нарочитой разочарованностью тянет Часовщик.
"Разве этого мало?!" - не упуская из виду небесное видение, сладко терзавшее его весь день, возмущается он.
- Почему же? - равнодушно отзывается докучливый голос. - При остром дефиците понимающих - это потрясающе.
Бруно невольно останавливается.
"Повтори это слово", - просит он.
- Какое?
"Деци… Тьфу!.. Цидефи…", - пытается выговорить он.
- А-а-а! - лукавит Часовщик и четко по слогам выговаривает:
- Де-фи-цит.
"Откуда оно у меня? Я его не знаю".
- Знаешь. Ведь ты сам, а не кто-то его произнес. Оно означает "нехватку", "недостаток".
"Но я его никогда не употреблял".
- Ты многое из того, что знаешь, не подозреваешь, что знаешь и не используешь ни в письме, ни в устной речи, - говорит Часовщик, внимательно отслеживая реакцию спящего Бруно.
"Странно", - недоумевает гость.
…Время заземлило его намертво. Он в совершенном неведении.
На экране, светящемся над его изголовьем, Бруно продолжает идти. По лицу его растекается благость предвкушения. Часовщик ладонью ведет по нити его Времени. И по мере того, как чуткие пальцы его перебирали ее, на экране один за другим меняются кадры прожитых Ноланцем здесь, во дворце правителя Тосканы, дней и ночей… Наконец, пальцы Часовщика замирают. Он видит то, что ему нужно…
Глава третья
ПОБЕГ
1
… Герцог в дурном настроении. Он снова один. Антонии и малыша, которыми он жил последнее время, - нет. Мальчик, наследник Тосканы, умер. Оправится ли Антония от этой потери? Родит ли ему еще когда-нибудь? От этих тяжелых и мучительных родов она едва выкарабкалась. Выдержит ли другие?.. Ей надо, обязательно надо, восстановить силы. И он сделает все, чтобы она выздоровела.
"Боже, помоги ей и мне, - шепчет он и крестит дорогу, по которой герцог еще днем проводил жену в дальний путь, на Капри. - Лечись, девочка моя. Дай Бог тебе здоровья. Ты мне нужна. Очень нужна".
Козимо слонялся по двору, как неприкаянный. Не знал, чем заняться. А если по правде, он и не хотел ничем заниматься. За месяц, что он не отходил от Антонии и новорожденного, герцог забросил философские бдения, заполнявшие его жизнь. Ни он не вспоминал, ни ему никто не напоминал о них.
Герцог останавливается посреди залы. Из распахнутого окна доносится тарахтение въехавшего экипажа. Он кривит губы. Наверное, кто-нибудь из приятелей со своими запоздалыми и пустыми утешениями. Он, как на заклание, проходит в библиотеку. Примет здесь.
Вскоре вслед за ним, стукнув дверью, входит камергер.
- Ваше величество, вас просит принять аббат Беллармино.
- Один?
- Нет. С незнакомым для меня синьором.
- Приглашай.
Монах в первые несколько минут особого впечатления на герцога не произвел. Во всяком случае, внешне. Сухая, сутулая жердь в захлестанном дорожной грязью плаще и в помятой широкополой шляпе, которой он, церемонно помахав над самым полом, поприветствовал хозяина замка. Глаза ничего не выражали. Ни усталой печали, свойственной мудрым людям, ни света, свидетельствующего о живости ума, ни даже интереса к сидящему перед ним правителю Тосканы. Равнодушные, туповатые они лениво прошлись по корешкам книг, уложенных в стеклянных шкафах и по листам развернутого фолианта, что лежал на стуле перед камином. Герцогу показалось, что во взоре гостя, коснувшегося страниц раскрытой книги промелькнуло что-то похожее на живость. Однако, уже через мгновение он не мог определить: промелькнуло или показалось.
Взгляд монаха был по-прежнему непроницаем и безжизнен.
- Дядюшка, - нарушил молчание аббат, - позвольте представить! Ученый монах ордена святого Бенедикта, философ, математик и знаток небесных тел Джордано Бруно из Нолы.
- Наслышан, - глухо обронил герцог и, охваченный сомнениями - нанимать Ноланца или нет, неожиданно спросил:
- Что ты хочешь, монах?
Вопрос прозвучал так, как если бы правитель Тосканы сказал бы прямо и просто: "Катись ко всем чертям, монах!".
Но последовавший ответ прямо-таки огорошил герцога.
- Хочу? - переспрашивает он и, не дожидаясь подтверждения, продолжает:
- Конечно, хочу… "Как бы мне хотелось, - с невозмутимым спокойствием продолжал Ноланец, - знать, кто я и что ищу я в этом мире?".
Герцог дергается. Он опешен. Он никак не ожидал такого. И что удивительно перед ним стояла уже не жердь с потухшими глазами. Перед ним возвышался могучий посох Моисея, способный рассечь надвое море. Ноланец преобразился. От пронзительно высверкнувшего в глазах огня лицо его засветилось. Плечи выпрямились, брови сошлись к тонкой переносице, чуть выдвинутый вперед подбородок и весь вид его говорил о несокрушимой внутренней силе этого человека.
- Но, увы!.. Это, Ваше величество, сказал не я. Слова, приведенные мной, принадлежат автору вот этого одного из томов великой "Книги исцеления", что лежит раскрытой на стуле у камина. Это сказал Авиценна…
Бросив взгляд на стул с развернутым томом, в котором непосвященный вряд ли мог узнать труд Авиценны, герцог не без растерянности, подтвердил:
- Да, там Авиценна.
Монах, между тем, тоном уже более задушевным прибавил:
- Бесценны его врачебные советы. Порой чудодейственны. Но они бессильны перед непреложностью. И мне, Ваше величество, искренне жаль, что вы потеряли наследника. И то правда, что ни мои, ни чьи-либо другие сострадания, при всей уместности, вам ни к чему. Они не утешат.
- А что может утешить, монах?
- Вообще-то лучший лекарь - время. А в данный момент - только убежденность в том, что в случившемся вашей вины нет. Он почил не за ваши грехи и не за грехи супруги вашей. Они тут не причем.
- За что тогда?
- "За что?" - вопрос от человека, - усмехается Бруно. - От амбициозного несовершенства к беспристрастному Совершенству. Искать ответа следует не от вопроса "за что?", а от вопроса "почему?". Почему такое происходит?
- Почему же, монах?
- Отвечать на него, Ваше величество, - значит, с точки зрения общепринятого, в основном церковного, высказывать богопротивное. Кощунствовать. Утверждая невероятное, повергать в шок тех, кто живет и свято верует в догмы, проповедуемые с амвонов.
- Я не инквизитор, синьор Бруно. Я готов принять.
- Для этого надо всего лишь посмотреть на мир и человека в нем не так, как нам навязывают невежественные умники в сутанах. Ну коль вы готовы - пожалуйста. Вас наверняка обескуражит то, что я вам скажу.
- Я готов, - повторяет хозяин замка.
- Оно трудно вмещается в сознание даже очень просвещенного человека. Чаще категорически отторгается. Но оно вполне соответствует моей, уже выработанной, точке зрения, основанной на собственных наблюдениях, находящих свое подтверждение в трудах философов прошлого. Таких, как Авиценна.
- Любопытно, - поощряет герцог.
- Я не стану излагать всей своей теории. Она требует иной обстановки. И не одного вечера. Вместе с тем, с одним из выводов, который вас если не покоробит, то, во всяком случае, вызовет неприятие, я поделюсь…
- Не томите, синьор Бруно.
- Только что я вам сказал: в кончине новорожденного грехи мирские его родителей - не причем. Я бы это сказал любому другому, оказавшемуся в подобном положении. Люди в таких случаях корят себя, припоминая все свои нехорошие поступки. Это естественно. Выбаливает совесть. Идет процесс самоочищения. Но все, что ими делалось, делалось ведь в процессах того же естественного хода развития. И делалось потому, что не могло не делаться.
Ноланец выдерживает паузу.
- Поступки наши не от нас, хотя и в нас. И вы, Ваше величество, не раз ловили себя на этом. Как всякий другой думающий человек.
- Что было, то было, - кивает герцог.