У Барабаша было приятное и умное лицо. Правда, что-то в его движениях говорило о недостатке энергии. С одной стороны, в нем проглядывали черты волевого характера или, скорее, какого-то упорства, с другой - он и вправду напоминал человека, как говорил Станислав, вяловатого.
Услышав шутку Самборского, он немного подумал и только после этого ответил:
- К счастью, ты в таком лечении не нуждаешься.
И лицо врача просияло, словно он неожиданно для самого себя сказал что-то очень остроумное.
- Не прошло и получаса, как он нашел ответ, - насмешливо продолжал Самборский. - Вот, знакомься с моим лучшим другом: Макаренко.
- Очень рад, очень рад, - сказал Барабаш, пожимая руку Макаренко. - Ваш друг любит пошутить.
- Он всегда этим отличался, - ответил Макаренко.
Слушая доктора, я теперь убедился, что тогда, у моря, встретил Лиду именно с ним.
Но вот и Лида.
На крыше появился Аркадий Михайлович в сопровождении брата и сестры Шелемех. Увидев своего старого учителя, а с ним и знаменитого летчика, гости сразу зашумели. Приход Лиды тоже немало способствовал общему оживлению, и я заметил, что вольно или невольно взгляд каждого присутствующего задерживался на ней дольше, чем на профессоре и майоре.
Но почему девушка вздрогнула и изменилась в лице, когда посмотрела в нашу сторону? Она сразу же овладела собой, но я был уверен, что случилось нечто для нее неожиданное. Неужели на нее так подействовало присутствие Барабаша?..
- Прошу садиться, - обратился к гостям профессор.
- Лида, на минутку, - позвал Самборский. - Познакомься с единственным из присутствующих, с которым ты еще не знакома. Мой лучший друг, - сказал он, указывая на Макаренко.
Инженер, молча поклонившись, пожал Лидину руку. Лида тоже молчала.
- Ну, что вы словно воды в рот набрали! - продолжал неугомонный Самборский. - Прикажете вас отрекомендовать? Пожалуйста. Лидия Дмитриевна Шелемеха, инженер, физико-химик. Ярослав Васильевич Макаренко, инженер-изобретатель, умеет строить шахты.
Стоявший рядом Барабаш весело засмеялся.
- Вы тоже здесь? - спросила меня Лида, как будто для нее это было новостью.
Когда я с ней здоровался, у меня было такое чувство, словно мне передалось от нее какое-то беспокойство.
Самборский посадил Лиду рядом с Макаренко. По другую сторону от нее хотел пристроиться Барабаш, но, пока он собирался это сделать, место занял я, и он вынужден был сесть на другой стул.
- Сегодня я был в вашем институте, - обратился я к Лиде.
- Зачем?
- Буду писать очерк о лаборатории металлов.
Наш разговор прервал Аркадий Михайлович.
- Начнем, - сказал он, обращаясь к присутствующим. - Как, товарищи инженеры, - он посмотрел на Самборского и Макаренко, - можно выключить большую лампу?
- Думаю, что можно, - ответил Самборский, погасил не прикрытую абажуром лампу и, показывая на звездное небо, сказал: - Сегодня "вечер фантазии" должен начать Свечка. Пусть он, пользуясь этими многочисленными маяками, поведет наши мысли в космический океан.
- Нет, - возразил Аркадий Михайлович, - именно сегодня это больше зависит от вас и от вашего друга Ярослава. Сегодня мы высоко подниматься не будем. Прежде всего выслушайте это письмо.
Он вынул из кармана бумажку и начал читать:
- "Уважаемый товарищ редактор! У меня есть проект, как сделать, чтобы поезда проходили путь от Москвы до Владивостока за восемь часов, а может быть, и скорее. Я уже писал в несколько редакций, но они или не отвечают, или пишут, что мой проект фантастический, неосуществимый. Посылаю этот проект вам. Моя последняя надежда на вас. Иначе придется ждать, пока я вырасту и закончу учение. Ученик 32-й Старо днепровской средней школы Тарас Чуть".
Это, очевидно, было то самое письмо, о котором вчера упоминал Черняк.
Прочитав письмо, профессор положил его на стол, снял очки и, прищурив глаза, оглядел своих друзей.
Все молчали, ожидая, что он скажет.
Аркадий Михайлович начал:
- Вы сами когда-то были юными фантастами и знаете мои симпатии к тем, кто составляет головокружительные проекты. Смелая мысль - то, что я больше всего ценю в людях. Подростки, еще не вооруженные знаниями, особенно смелы, хотя почти всегда их замыслы слишком фантастичны и практически неосуществимы. Но не может быть ни великого инженера, ни выдающегося химика, ни знаменитого врача, если у них нет склонности фантазировать…
- …и энергии, чтобы претворять свою фантазию в действительность, - заметил Шелемеха.
- Совершенно справедливо. Мы об этом не раз говорили. Я не буду задерживать ваше внимание общими рассуждениями и сразу перейду к делу. Вместе с этим письмом Тарас Чуть прислал и свой проект, даже с чертежами. Когда я просмотрел их, мне показалось, что Тарас Чуть обоснованно говорит о возможности сверхскоростного пассажирского и грузового движения в больших размерах. Его предложение принципиально правильно…. Я не специалист ни в области механики, ни в других науках, относящихся к этому проекту, а потому решил пригласить вас и услышать ваше мнение…
В эту минуту в солярии появился новый человек и бесцеремонно прервал речь профессора.
- Гражданин Довгалюк, - послышался пискливый голос, - я предлагаю вам и вашим гостям немедленно освободить крышу и забрать отсюда ваши цветы и деревья. Это мое последнее предупреждение!
Профессор с удивлением смотрел на человека, видимо не зная, что ему ответить.
- А в чем, собственно говоря, дело? - спросил, поднявшись со своего места, Самборский.
- Я управляющий этим домом. Управдом, значит. Моя фамилия Черепашкин. Я неоднократно предупреждал гражданина Довгалюка, чтобы гражданин Довгалюк освободил солярий, который гражданину Довгалюку не принадлежит.
- У вас ведь есть еще один солярий, на другом конце крыши… И вы его тоже не используете, - сказал наконец профессор.
- Мы и этот тоже пока не собираемся использовать, но это не ваше дело, - с вызовом сказал управдом. - Все равно, это не порядок, что вы заняли солярий. Освободить немедленно!
- Да вы просто какой-то формалист! - возмутился Довгалюк.
- Вы, голубчик, формалист, - рассердился профессор.
- Сами вы та еще птица. Даю вам пять минут, иначе приму меры.
- Слушайте, товарищ, - вмешался Шелемеха, обращаясь к коменданту. - Во-первых, ведите себя вежливо, во-вторых, сейчас уже вечер, мы пересидим здесь, а завтра вы окончательно выясните это дело. Не будьте бюрократом.
- Кто бюрократ? Я бюрократ? Вы оскорбляете! Я с вами не разговариваю. Пять минут!
Управляющий повернулся и вышел из солярия под общий, правда, сдержанный смех присутствующих.
- Это возмутительно! - пожаловался профессор. - Никто никогда на этот солярий не претендовал и не пользовался им. Так надо было, чтобы сменили управляющего дома. Везде он лазит. Нашел мой дендрарий и присылает записку: "Предлагаю освободить солярий от своих вещей и прекратить пользоваться крышей".
Все мы поспешили выразить Аркадию Михайловичу свое сочувствие, а Шелемеха обещал назавтра поговорить с кем следует и успокоил профессора, заверив, что никакой управдом его отсюда не выселит.
Прошло несколько минут. Из дверей показалась голова управдома, который громко сказал:
- Отведенный вам срок прошел.
Теперь вся компания разразилась хохотом. Но управляющий сразу же исчез.
Я все время поглядывал на свою соседку. Бросалось в глаза, что она почти не слушает профессора, а когда внимание всех было обращено на Черепашкина, она украдкой обменялась несколькими словами с Макаренко. О чем они говорили, я не слышал, но поведение обоих показалось мне немного странным. Удивляла сдержанность, которая, впрочем, никак не могла быть объяснена тем, что они только сегодня познакомились. Она говорила, глядя в сторону, словно опасалась, что кто-нибудь обратит внимание на их разговор. Макаренко ответил ей очень коротко, но, очевидно, она поняла его.
- Я думаю, мы продолжим, - сказал профессор, когда смех затих.
- Просим, просим! - послышались голоса.
- Так вот, я читаю проект Тараса Чутя.
Аркадий Михайлович поднес к глазам вторую бумажку.
- "Нужно построить абсолютно прямой туннель из Москвы к Тихому океану…" На чертеже этот туннель имеет вид хорды между двумя точками на поверхности земного шара, "…тогда и в Москве и на берегу Тихого океана будет казаться, что туннель спускается вниз. Если по такому туннелю пустить поезд, то он, по рельсам, идущим наклонно, будет катиться чем дальше, тем скорее и скорее. Нужно только сразу хорошо его толкнуть. Мне кажется, что такой поезд в ближайшем к центру земли месте может развить скорость свыше шести тысяч километров в час, потому что путь будет прямой, без поворотов и остановок. Правда, когда поезд дойдет до середины туннеля, перед ним предстанет как бы подъем, который будет тянуться до конца туннеля. Но инерции поезда хватит, чтобы преодолеть этот подъем и добежать до конца".
С минуту царило молчание.
- И это весь проект? - спросил Самборский.
- Весь.
- Значит, он хочет просверлить четверть земного шара и пустить по этой трубе поезда?
- Да.
- Почти перпетуум мобиле, - пробормотал астроном.
- Не совсем так, - возразил Макаренко. - Теоретически это возможная, да и не совсем новая вещь. Если бы из этого туннеля выкачать воздух, чтобы он не тормозил движение поезда, и устранить трение на осях поезда и между его колесами и рельсами, то можно было бы, чего доброго, проехать из Москвы до Тихого океана за восемь часов, а то и скорее.