- Не гневайтесь, барон, но дело о чести дамы, в таких обстоятельствах граф Лукомцев непреклонен и беспощаден, - говорил Слава, нападая на последнего противника: довольно полный Вовочка хоть и не мог ударить Славу стеклянной трубкой, но и ее не подставлял под палку, а сам с неожиданной ловкостью ускользал от поражения. И забыв, что еще недавно он честил своих противников хамьем и лакеями, Слава, фехтуя, одновременно доброжелательно объяснял произведенному в бароны физику:
- И в согласии с дворянской честью и достоинством гвардейца… Ибо княгиня Белозерская и по родовому благородству, и особливо по личным отменным достоинствам… Ради княгини Полины готов на огонь, на плаху, в тюрьму! Стало быть, барон, только кровью, единой кровью искупится нанесенная вами обида!
Валя, выйдя из растерянности, поняла, наконец, что происходит, и рванулась к сражающимся.
- Ребята, прекратите драку! Я вам все сама объясню. Слава, перестань!
Она крепко прижалась к Славе. Он сделал движение вырваться, но она не отпустила.
- Только ради вас, княгиня. И впрямь, не мне сражаться с хамьем, много им будет чести. - Слава опять забыл, что один из противников был недавно произведен в бароны. - Правда, дед мой, Федосей Лукомцев, усмирял холопа Булавина, самозванца и прохиндея, за что и был пожалован его Императорским Величеством золотой табакеркою.
- Вот я тебе покажу Булавина! - со слезой в голосе пригрозил Шура. - Вылетишь на улицу и костей не соберешь!
- А кто заплатит за разбитую посуду? - мрачно поинтересовался так и не разогнувшийся до нормы Семен. - Если каждый подопытный кролик будет превращаться в тигра…
- Ребята, ребята же! - умоляла Валя. - Вы же не о том! Он же больной. Ему помочь надо, а не драться.
Вовочке меньше всех досталось в драке да и по характеру он был добрей. Он первый осмысленно внял мольбам Вали.
- А ведь правда, братья-разбойники: Слава вроде не того… Смотрите, какие бессмысленные глаза! Перенесем его на старый диванчик в задней каморке, пусть успокоится.
Трое физиков с опаской приблизились к Славе. Но ему было уже не до них. Он впал в расслабленность. В нем, высвобожденные от запрета молчать, спорили голоса. И с ними забавно переплетались реплики физиков и Вали. Он уже не знал, какие настоящие и звучат вслух, а какие только мерещатся. Его взяли под руки, осторожно подталкивая к хозяйственной каморке, примыкающей к лаборатории. Трое экспериментаторов и Валя разговаривали, не отходя от дивана. Слава закрыл глаза и лежал, не то подремывая, не то вяло прислушиваясь к беседам в себе и вне себя.
- Ну, и в компанийку я попал, - скорбел Ферапонт Иванович. - Да, живоглот и кровопивец Самсонов, первой гильдии Яков. Лукич, вечная ему память и земля пухом, сколько раз наказывали: таким драчунам и шулерам, как его сиятельство граф, ни полушки в долг после самого кромешного карточного прогара. И как его угораздило в кровные к нам родственнички записаться?
- Молчи, холопья душа! - ответствовал граф. - Какая ты мне родня? Только если по оплошке с корчмарихой переспал где на постое, либо у торговки блинами по случаю непогоды когда засиделся. Вот твой батенька либо дед еще, совсем ненужно объявились в свете. А твоего первой гильдии Самсонова я со всеми потрохами мог купить.
- Слава корчмам и блинным! - мощно возгласил дьякон. - Ибо всякое дыхание жаждет рюмки и хвалит господа!
- А ты не преувеличиваешь, Валя? - усомнился Щура. - Ведь это так маловероятно! И не отвечает цели эксперимента.
- Цели не отвечает, зато согласуется с природой как эксперимента, так и подопытного объекта, сиречь, Славы, - горячился Вовочка. - Сейчас я это вам убедительно обрисую.
- Ох, маменька, все косточки болят! - пожаловался Павлу-ша. - Драться с холопьем заставили, еле отбился!
- Спать-то с разными проходимками вы были горазды, ваше сиятельство, - не унимался Ферапонт. - Княгиням ручки целовали, а за дворовую девку богу душу отдали, того не гадаючи. А, возможно, не богу, а черту, вы ведь правды о себе не скажете, где ныне обретаетесь.
- Сказано: не сотвори прелюбодеяния, грех сие великий, - громыхнул дьякон. - А спать с кем попало - тоже божью заповедь нарушать. Лучше уж с кем попало пить, писание того не запрещает. Грехи, грехи на вас, ваше сиятельство.
- Грехи ты, расстрига, замолишь, - огрызнулся граф. - Исправлять ошибки твоя святая обязанность.
- Исправлять ошибки наша святая обязанность, - рассудительно говорил Семен. - Что мы виноваты - неоспоримо. Но как исправить? Аппарат вышел из строя. И потом - по-прежнему не представляю себе методику нового эксперимента.
- По-прежнему не представляю себе, как мы соединились в одном теле! - сердился граф. - Но коли так случилось, делать нечего. Однако прошу не забывать, кто вы и кто я. Послушайте, вы… Как вас там? Ферапонт Негодяич, так? Впредь потрудитесь, голубчик, не вылезать, пока я не разрешу.
- Пока я не разрешу у начальства вопрос о финансировании второго эсперимента…
- Семен, есть дураки круглые, а ты - многоульный! Сотый раз твержу - метод уникально прост, его без дополнительных…
- Ишь, чего ему - без разрешения не вылезать! Феодал недобитый! Под игом царизма изнывая, лучшие силы страны, можно сказать, стремясь к свободе, к свету…
Как ни был измучен Слава, этого он не вынес. Он закричал не своим голосом - в том смысле, что и предкам этот разъяренный голос не принадлежал:
- Это кто же "лучшие силы"? Кто "к свободе, к свету"? Ты, негодяй?
- Мальчики, Слава что-то простонал! - встревожилась Валя. - Мне кажется, ему хуже.
- Хуже, чем есть, быть не может!
- Между прочим, вьюноша, мы твои предки, - обиженно шелестел Ферапонт Иванович. - В некотором роде - пра-пра! А к старости, молодой человек, отнесись с уважением. Помнится, кровопийца Самсонов Второй…
- Ибо сказано - чти отца своего и мать свою! И еще: разделившиеся в себе самом - погибали обречено! Не осуждай, да не осужден будешь!
- Золотые слова, батюшка, слушать сладостно! - радовался Павлуша. - Не будем ссориться, господа! Лучше бы покушать, да отдохнуть. Так истомился, так истомился. Егорку бы кликнуть. Попрошу маменьку послать его на конюшню пороть, чтобы не опаздывал.
- Черт знает что! - слабо вознегодовал Слава. - Не предки, а монархический заговор, подполье какое-то! И все сословия: дворянство, купечество, духовенство. Мещан одних не хватает.
- А сам ты - не мещанин? - с ехидцей подколол Ферапонт. - Сам-то ты - другой? От коренного естества отказываешься!
- Сам-то он, конечно, другой, - подвел Шура итог какому-то спору. - Но от коренного естества не отказывается, только путает сегодняшнюю натуру с давно прожитыми. И следовательно…
- Будем его будить, мальчики, чтоб сообщить наше решение?
- Не будем. Пойдем в лабораторию, еще разок все просчитаем. А он пусть спит.
Но Слава не спал. В нем бушевал граф Лукомцев. Граф орал, как пьяный извозчик. Непредвиденное родство с купчишками и низшей духовной братией возмещало графа до глубины всей его несдержанной натуры, робкого Павлушу он презрительно игнорировал. И что его бессмертную душу вселили в тело какого-то жалкого учителишки тоже бесило. Выкричавшись, граф величественно разъяснил неожиданным родственникам, что они должны быть горды совместным с ним пребыванием в одном теле. Ибо славный род Лукомцевых считает поименно своих предков от вышедшего еще в девятом веке из Угорской земли князя Лукома, что означает "хитрый". И поэтому он в наказание за поношение от какого-то недоучки, объединившего их всех в себе и осмелившегося на него, графа, закричать, охотно бы отрезал тому недоучке уши. И удерживает его от такого справедливого поступка только то, что, к сожалению, уши у них общие.
- Заткнись, граф! - устало попросил Слава. - Всеми твоими тысячелетними угорскими предками прошу, ваше сиятельство - угомонись!
8
Реминисценция III
Граф не заткнулся и не угомонился, он ушел в себя. И сделал это с такой силой, что поволок за собой всех своих родственников. Слава вдруг увидел себя в каком-то древнем сельце. Уже наступал рассвет, но еще было тихо. Прокричали первые петухи. Граф спустил ноги с кровати и заорал то самое, с чего началось его появление - или возрождение - в лаборатории трех физиков.
- Дрыхнешь, ракалья! Изрублю в куски! Федор, сапоги, живо!
- Да слышу, господин поручик, слышу!
Заскрипела дверь, и невысокий солдатик в измятой форме тяжело застучал по комнате рыжими стоптанными сапогами.
- Чего изволите? В такую-то рань…
- Молчать, рыло! Пуншу! Голова трещит, мочи нет!
- Сами же с господами офицерами все без остатка вылакали.
- Что?
Рука у графа была тяжелая. Федор вылетел за дверь, по инерции прокатился через сени и рухнул на землю во дворе. Потирая скулу, он поднялся и скорбно прошептал в посветлевшее небо:
- Гвардеец, накажи его господи!..
- Господи! - потрясенно подхватил дьякон. - Ведь так и убить можно!