Галина Полынская - Москва необетованная стр 5.

Припарковав машину, Левенщук протиснулся сквозь длинную очередь шумной молодежи, объяснил охранникам, что ему надо, поднялся по заваленной пустыми банками, бутылками, окурками, презервативами лестнице и оказался в переполненном народом зале. В центре находилась большая барная стойка, на которой вовсю выплясывал молодняк. Оглушенный музыкой и гвалтом, Федор растерянно огляделся по сторонам, в поисках Луизы.

– Вы Федор Левенщук? – внезапно раздался приятный, мелодичный голос над ухом шофера.

– Да, – он обернулся, но лица говорившего не разглядел, на голове высокого мужчины в мокром от дождя плаще была шляпа с большими, слегка провисшими полями.

– Вы ищите Луизу?

– Да, а откуда вы…

– Вон она, смотрите.

Незнакомец показал пальцем с кривым желтым ногтем на стойку бара. Там на самом деле стояла Луиза… в обнимку с молоденькой девушкой. Пошатываясь на высоких каблуках, Луиза обнимала и целовала ее взасос. В глазах Левенщука все потемнело. Его божественная Луиза самозабвенно целовалась с женщиной…

– Возьмите, – прошелестел голос, – это вам пригодится, когда повезете ее за город.

Что-то прохладное скользнуло в руку Федора. Он разжал пальцы и увидел складной нож с желтой рукояткой "под янтарь".

Эпизод 6
Студент Литинститута Жорж Пупырышкин

Проживал поэт Жорж, а на самом деле Женя, в общежитии Литинститута на пятом этаже. Третий год он был вынужден делить крышу с невыносимым во всех отношениях прозаиком – человеком черствым, бездушным, совершенно не восприимчивым к тонким материям. Ко всему вдобавок, прозаик был красивым и наглым. К нему постоянно приходили девушки и другие прозаики, с водкой и консервами. Жизнь Пупырышкина была страшна и беспросветна, он задыхался в клубах табачного дыма, глох от музыки и хохота и четыре раза в неделю ходил к коменданту с просьбой переселить его куда-нибудь, хоть в подвал, он был согласен на все. Комендант обещал, что-нибудь придумать в ближайшее время, но дальше обещаний дело не шло. Пупырышкин мучался и писал плохие депрессивные стихи, блуждая по коридорам общаги, пока ненавистный прозаик веселился в их комнате. Девушки у будущего светила русской поэзии не было, друзьями он тоже не успел обзавестись. Мелкие людишки с их суетными проблемами не понимали тонкого, возвышенного и загадочного Жоржа, он же их в отместку игнорировал.

Если на улице стояла хорошая погода, Пупырышкин выходил на волю, и часами блуждал к станции метро Дмитровская и обратно. Он хотел создать поэму, величайшее творение современности, но шум машин, прохожие и, почему-то вороны, отвлекали Жоржа. Посему у поэмы "Гибель человечества" была написана только первая строфа:

"Я видел голый шар земной
В пучине космоса большого
Я был там рядом, весь нагой,
Похожий чем-то на святого."

Дальше не шло, хоть стреляйся.

По улицам Пупырышкин слонялся до тех пор, покуда чувство голода не пересиливало желание творить, и он возвращался в общежитие. Как правило, прозаик падал спать далеко за полночь, но и после этого покой для Жоржа не наступал – проклятый борзописец чудовищно храпел.

Но иногда в беспросветных буднях Пупырышкина случались праздники: порой прозаик "фестивалил" в других комнатах и приползал только под утро или вовсе не показывался несколько суток. Для Жоржа это были моменты истинного прозрения и осознания себя, как личности. Он запирал дверь на ключ, выключал осточертевший электрический свет, извлекал из тумбочки блюдце со свечой и усаживался у подоконника творить. И сам себе напоминал медиума, вступающего в контакт с неведомыми бездарным смертным силами искусства.

Вот и на этот раз сосед ушел пьянствовать и ночевать к своей очередной даме сердца, такой же черствой и наглой. Жорж устроился у подоконника, зажег свечку и, рассматривая Останкинскую телебашню, принялся писать стихотворение о любви, посвященное прекрасной деве, возвышенной и эфемерной, понимающей Пупырышкина с полуслова. Эта дева по имени Александра уже год жила в воображении поэта…

Как только были головы две первые строфы, в дверь громко, настойчиво постучали. От неожиданности Жорж подпрыгнул, как ужаленный и затрясся от злости, будто сидел на электрическом стуле.

– Ну, все… – процедил он, гася свечу и пряча ее в тумбочку, – сейчас я тебе…

Пупырышкин включил свет и схватил со стола первое, что попалось под руку – вилку. Подбежав к двери, он рывком распахнул ее и замер. Это был не прозаик, в коридоре стоял какой-то высокий мужчина в мокром от дождя плаще и шляпе со слегка провисшими полями.

– Вы Жорж Пупырышкин? – спросил он негромким, очень приятным голосом.

– Да, – растерянно кивнул поэт и спрятал вилку за спину.

– Можно войти?

– Конечно, – Жорж посторонился, пропуская незнакомца. Тот вошел и аккуратно прикрыл за собою дверь. "Странно, – подумал Пупырышкин, глядя на длинный черный плащ визитера, – чего это он весь мокрый? На улице же нет дождя".

– Я знаю, у вас есть проблема, – мужчина остановился посреди комнаты, прямо под лампочкой. Тень от полей его шляпы закрывала лицо, как Жорж не напрягал зрение, рассмотреть странного гостя не мог.

– Проблемы есть у всех, – развел руками поэт и положил вилку на тумбочку прозаика.

– Но ваша не дает вам нормально жить и творить.

По слегка изменившейся интонации, Жорж определил, что незнакомец улыбнулся.

– А, вы про моего соседа? – при мысли о нем, Пупырышкина снова затрясло от злости.

– Именно. Эту проблему можно решить.

– Как? – уныло склонил голову поэт. – Комендант три года ничего сделать не может. А мне еще два курса! С ума сойду, честное слово…

– Это потом, – незнакомец опять улыбнулся, – а сейчас проблему можно устранить вот так.

– Как? – Жорж с надеждой воззрился на мужчину в плаще. А тот показал на раскрытое окно и сделал рукой движение, будто выталкивает кого-то.

Эпизод 7
Художник – аферист Тряпкин

Сергей Сергеевич Тряпкин был гением, ко всему вдобавок, ему невероятно везло. Родившись в интеллигентной и нищей питерской семье, юный Тряпкин решил не повторять мрачной судьбы родителей.

С детства Сережа мечтал стать не космонавтом, а фальшивомонетчиком, поэтому с утра до ночи практиковался в изобразительном искусстве, попутно тренируясь копировать чужие подписи и подчерка. Родители нарадоваться не могли художественному увлечению Сережи и не сомневались, что в семье подрастает новый Репин или Айвазовский.

Мальчик, безусловно, был очень даровит и к четвертому классу так мастерски научился подделывать подписи родителей в своем дневнике, что до самого окончания школы никто ни чего не заподозрил.

Параллельно с основным делом, Сережа талантливо и бойко рисовал пейзажи, натюрморты и портреты. Счастливые родители устроили сына в художественную школу и, по ее окончанию, одаренный юноша тончайшей кисточкой сумел нарисовать свою первую десятку в натуральную величину. Да так хорошо, что если не брать ее в руки и не щупать бумагу, отличить от настоящей было практически не возможно. Счастье Тряпкина было так велико, что по этому поводу он выпил свою первую бутылку вина и выкурил первую сигарету. Пока пьяный отпрыск блевал в туалете, родители держали семейный совет, на котором пришли к выводу, что Сереженька, должно быть, безответно влюблен в какую-то девушку.

С блеском сдав экзамены, Сергей поступил в художественное училище им. Мухиной, и с тем же блеском его закончил, сдав две дипломные работы – одну для комиссии, другую для себя. Первой работой был сюрреалистический автопортрет, второй точная копия картины Айвазовского "Девятый вал".

Подделав и успешно продав пару малоизвестных полотен известных художников, Тряпкин сколотил свой первый капиталец и уехал в Москву. Он понятия не имел, где, как и при каких обстоятельствах искать тех самых людей, способных воздать должное его художественному дару и превратить его во много-много денег. Доллары удавались мастеру особенно хорошо.

Тряпкин снял квартиру и, не теряя попусту время, писал подделки и собственные подлинники для художественных салонов. Картины были так хороши, что моментально раскупались. Постепенно имя Тряпкина стало приобретать известность, ему стали поступать заказы и даже несколько предложений сделать собственную выставку. Художника это угнетало и расстраивало, он не собирался становиться известным, любая слава могла помешать осуществлению мечты его детства и отрочества.

Когда же к нему пришли первые журналисты, Сергей Сергеевич впал в такую депрессию, что пил две недели и рисовал банкноты на больших кусках картона, вперемешку с автографами Ленина, Пушкина и Якубовича.

По утрам похмельный Тряпкин плакал и твердил, что вся жизнь катится под откос и его настоящий гений так и умрет, не увидев свет. В такие минуты в его душе просыпалась любовь и жалость к стареньким родителям, он бросался к телефону, чтобы позвонить им, но никак не мог вспомнить номера. Тогда Сергей Сергеевич покупал еще водки и продолжал рисовать деньги.

Однажды вечером, когда Тряпкин закончил писать на стене портрет стодолларовой купюры, в дверь позвонили. До коридора пьяный маэстро добирался долго, когда цель была достигнута, а дверь открыта, его взору предстал высокий мужчина в шляпе и мокром от дождя плаще.

– Драсте, – мрачно сказал художник, – водки будете?

– Не откажусь, – сказал незнакомец тихим и очень приятным голосом, – выпить с великим мастером огромная честь.