Многим знакома ситуация, когда "не выходит" – например, дозвониться, устроиться в гостиницу, получить какую-либо справку. Мы обращается к товарищу: "Попробуй ты, у тебя легкая рука". Или: "У тебя есть нужное обаяние"... И у него получается. Все стоят, пытаются пройти, не пускают. Но вот появляется кто-то, без тени сомнения входит – и его не задерживают: такое и в голову не приходит (речь, конечно, не идет о тривиальном блате). Все сие суть вариации ОС. Либо разовые, по наитию, либо стойкие, культивированные вплоть до полной естественности – как у могов.
То есть иметь дело с состоянием "я могу" приятно не только изнутри, как с собственным состоянием, но и извне. Когда к тебе обращается некто, пребывающий в удаче, он первым делом попадает на реакцию, предназначенную для дружественного ответа, как бы безошибочно входит через нужную дверь. Кажется, что нельзя мешать такой удачливости, обрывать эту легкость и возвышенность духа и наоборот, надо содействовать. Человек может очаровывать, пребывая в ОС. Но в принципе, "очарование" есть лишь побочный эффект Основного Состояния; самоощущение того, с кем пересеклась траектория пребывающего в "я могу". Когда говорят, что "женщины любят удачливых" – имеется в виду нечто подобное. "Обаятельный", "очаровательный", "неотразимый" – вот некоторые феноменологические описания, попытки названий человека, пребывающего в Основном Состоянии, воссоединенного со своим могуществом. Внешняя имитация состояния "я могу", имеющая много градаций – от плохонькой карикатуры до приличного внешнего подобия – именуется иначе: наглость или хамство (или, "по-научному" – агрессивность). Наглость отличается от ОС не только "отсутствием начинки", т.е. внутренней пустотой (как чучело от живого существа), но и ответной реакцией: вместо любования, дружелюбия, своеобразной любовной снисходительности, уступчивости – наглость вызывает у немогов робость, переходящую в страх либо раздражение, переходящее в ярость. С позиций кодекса могов наглость наказуема, ее проявления пропускать мимо ушей "не рекомендуется". Присутствующий при этом мог или стажер производит "санобработку" – сбивает спесь тем или иным способом, причем делается это почти инстинктивно (примерно так: когда вам говорят "здравствуйте", очень трудно промолчать в ответ), без видимых эмоциональных проявлений. Такую функцию действительно можно назвать санитарной, или экологической, – как бы защитой окружающей среды. Мне нравится, как работает Фань.
– Федя, ты что, – вкрадчиво окликает Фань видавшего виды детину, лезущего без очереди к почтовому окошку. Тот оборачивается и басовито ответствует:
– Какой я тебе Федя, да я тут с утра стою, да я вообще...
– А кто же ты? – с немалым любопытством вопрошает Фань, рассматривая детину, как энтомолог – редкий экземпляр бабочки. – Ты вспомни, как тебя зовут?
Не вовремя впавший в наглость немог, уже слегка оттесненный из очереди, открывает рот, собираясь громогласно послать фраера подальше, но вдруг соображает, что и в самом деле забыл свое имя.
– Вот-вот, и я о том же. Что-то с памятью твоей стало, Федя.
Наблюдать за сменой выражений лица растерявшегося немога – истинное удовольствие. Думаю, что и Фань любит пополнять коллекцию выражений и, возможно, испытывает нечто похожее на чувства филателиста, вкладывающего новую марку в альбом. Фань явно склонен к импровизациям, и, по-видимому, санобработка входит у него именно в практику, а не в рутину.
Ну вот. Выдержав небольшую паузу, Фань продолжает:
– Ты, Федя, не огорчайся. Ты еще вспомнишь. Постоишь в уголке и вспомнишь. Иди, постой в углу.
Вспотевший немог, в глазах у которого уже плохо скрываемый страх и какая-то беззащитность, бормочет: "Ты... вы чего? Я это... Я пойду". Он делает неуверенные шаги, почесывает затылок, как-то неуклюже перемещается к двери. В эти моменты, когда какой-нибудь очередной Федя стоит спиной к нам, у меня всегда шевелится в глубине души сомнение: вдруг бросится бежать и убежит или просто уйдет. И видно, что немог всеми силами пытается уйти, но пройдя какое-то расстояние до двери, оборачивается и встречает пристальный взгляд мога.
– Вон в тот уголочек, Федя, – ласково говорит Фань и кивает головой. "Федя" уже с меньшей неуклюжестью и с большей обреченностью идет в указанный угол.
Мог говорит негромко, но, как правило, в зале воцаряется тишина. Фань нарушает неловкое молчание: "Не беспокойтесь, товарищи. Это мой пациент, с ним бывает". Затем еще минуту очередь по инерции молчит. Но находится некто самый "любезный" и предлагает Фаню: "Да вы подойдите без очереди – вам, наверное, срочно, у вас ведь перевод?"
– Нет, мне телеграмму отослать.
– Ну тем более. Это срочно. Вы подходите.
– Благодарю вас. Но, может быть, другие возражают...
Столь нелепое предположение единодушно отвергается очередью, где совсем недавно каждый тихо мечтал удавить всякого впереди стоящего: "Что вы, что вы, какие могут быть возражения... Надо – значит надо".
Фань подходит к окошку и протягивает бланк. Затем, уходя, он и Феде говорит несколько ободряющих слов: "Ты не волнуйся, юноша. Ты обязательно вспомнишь свое имя. И фамилию непременно вспомнишь. Постоишь полчасика в уголочке – и вспомнишь. А там и очередь твоя подойдет".
Немог, неразборчиво и заикаясь, произносит что-то вроде "спасибо"...
Далее. Как было сказано, "чары" в общем случае являются побочным эффектом, эпифеноменом пребывания в состоянии "я могу". Завороженность, очарование возникают сами собой, путем простого контакта с аурой пребывающего, как подзарядка от высокой одухотворенности. Правда, с позиций "третьего", находящегося вне контакта, деятельность из состояния "я могу" порою воспринимается как высокомерие, нарушение исходного равенства ("я такой же, как ты"), и в этом есть доля истины.
Ибо высокомерие пребывающего в ОС действительно означает высокую меру человеческих возможностей, меру могущества, а не ее имитацию. Высокомерность осуждается и отвергается с позиций низкомерности, с позиций исходного равенства в бессилии. Обращение кажется высокомерным тому, кто привык к низкой мерке, считая ее единственно достоверной ипостасью человека.
Унижение впервые дает себя знать по контрасту с наличием более высокого уровня – возвышения, возвышенности духа ( в том числе и в самом прямом, энергетическом, "антигравитационном" смысле).
В сущности, все униженные – это не пожелавшие или не сумевшие возвысить себя; чем больше их количество, тем сильнее социальная тяга вниз; как раз необжитость высокого уровня внушает подозрительность ко всякому пребывающему в нем, тот отрицательный оттенок, связанный с понятием высокомерия.
Но высокомерие – это и напоминание, и спасительный шанс принять ту же мерку, во всяком случае, утверждение того, что высокая мерка есть.
Очень точное наблюдение можно найти у Гегеля: "Великий человек имеет в своем облике нечто такое, благодаря чему другие хотят назвать его своим господином; они повинуются ему вопреки собственной воле, вопреки их собственной воле его воля есть их воля".
Трудно сказать точнее об отношении окружающих к могу, пребывающему в ОС. Словно бы Гегель совершал прогулки вместе с могами по линиям Васильевского острова.
Можно высказать и такое соображение: необходимость хранения высокой мерки, необходимость того, чтобы она не стерлась в эстафете поколений (что было бы невосполнимой потерей человечества, утратой надежды на будущее могущество) в какой-то степени обезоруживает окружающих перед ее ответственным исполнением, открывает все двери при достоверном предъявлении "я могу" и напротив, продуцирует ярость и неизбежное возмездие в случае профанации, недостоверного предъявления, стирающего понятие об истинной высоте достоинства.
Впрочем, когда я изложил эту мысль Зильберу, он призадумался и сказал, что я прав только отчасти, а вообще-то присвоение "я могу" глубочайшим образом репрессировано культурой с того времени, как победил принцип рациональности: мог входит в ОС вопреки запрету и забвению, вот почему всякая практика в ОС, утверждающая могущество человека, с позиций культуры оказывается аморальной, "бесчеловечной", "преступной" и т.д., одним словом, угрожающей пребыванию человека в привычном ему низкомерии...
Еще несколько замечаний о состоянии "я могу".
Если суммировать соответствующую установку общества одним кратким девизом, то девиз будет звучать так: туда нельзя. Похоже, что на каком-то этапе ранней человеческой истории произошло сражение между двумя конкурирующими, враждебными друг другу моделями развития сознания, между двумя потенциальными векторами духовной эволюции – между Логосом и – назовем это так – Могосом. Сражение продолжалось долго, не менее семи столетий, и закончилось победой Логоса, что и было закреплено в области веры отождествлением Логоса с божественной эманацией ("и слово было Богом"), а в области разума – торжеством рациональности, т.е. совершенствованием или эволюцией интеллекта с помощью внешних подпорок, разного рода искусственных средств – текстов, инструментов, приборов.
Следы этой глобальной борьбы можно встретить в любой культуре, адептам поверженных учений (точнее говоря, практик) был приклеен ярлык "нечистых сил", "порождений ада", "демонов" и т.п. Скажем, поверженная практика Авесты, последний исторический оплот Могоса, носителями светлого начала считала асуров, темного – дэвов. В соседней Индии дэвы – это боги, а асуры – носители зла.