Всего за 144.9 руб. Купить полную версию
За тыном возле осыпавшихся краев неожиданно возникло какое-то шевеление, защелкали луки - однако им немедленно ответили стрелки из боярских сотен. На каждого торка приходилось по пять-шесть русских лучников, и потому сопротивление защитников было подавлено практически мгновенно. Дружинники уже без особой опаски начали перебираться через земляные завалы, временами наступая на искалеченных поганых, а то перешагивая и своих товарищей.
- А-а-а!!! - Из-за вала на незваных гостей кинулись с копьями около десятка торков. Крайние дружинники заученно сомкнули щиты, приняли удар на них, подбили наконечники снизу вверх мечами, двинулись вперед. Поганые попятились, и двое из них тут же опрокинулись на земляных комьях, но вскочили, отбежали, выхватили мечи вместо оброненных копий, спрятались за товарищей.
Их соплеменники попытались повторить атаку, но опять напор копий был подбит вверх - только теперь двое муромцев, разорвав строй, ринулись вперед и моментально сразили двух беззащитных в ближней схватке копейщиков, схватились с теми, что уже держали мечи. Подступил сомкнутый строй остальных ратников, отогнал уцелевших торков - и те расступились, чтобы колоть нападающих с безопасного расстояния. Последовала новая копейная атака - один из дружинников опрокинулся назад, но остальные, откинув копья, совершили рывок вперед все одновременно, принимая врагов на мечи, и после короткой резни поганые оказались перебиты все до единого.
Откинувшийся назад дружинник тоже поднялся, отстегнул личину, скинул шлем. По лицу его обильно текла кровь. Воин пару раз стер ее рукой, а потом повернул назад к лагерю - с постоянно заливаемыми глазами много не навоюешь.
"Засыпать порошком из ноготков, сверху приложить мха да тряпицей замотать, - мысленно отметил ведун. - И то и то дезинфицирует, кровь останавливает. Но если без порошка, мох к ране прилипнет, снимать для перевязки больно будет. Впрочем, лекарей при рати своих хватает, разберутся…"
Уже в который раз за этот поход Олега кольнуло ощущение полной своей никчемности. Заговоров его никому не надо, лекарского опыта не надо. Ну ратным делом чуть не из милости заняться разрешили, дозор небольшой под руку дали - и то после первой же стычки увечным оказался. И чего увязался? Оттого что гость княжеский и относятся с уважением? Оттого что хотелось своими глазами увидеть, как торков за подлость минувшую накажут? Или привык, что везде и всюду на первых ролях оказывается? А здесь вот обошлись без него. Пропади совсем - никто бы и не заметил.
Больше никто на дружинников не наскакивал, и Дубовей вновь дал отмашку. Князь в окружении богатырей двинулся к завалам, над которыми наконец-то рассеялась пыль. Бояре опустили луки, спрятали их в колчаны, передали холопам. Оба отряда сомкнулись, начали пробираться вслед за муромским правителем.
- По всей видимости, это и означает в летописях: "Князь ступил в захваченный город", - пробормотал себе под нос ведун.
Из селения то тут, то там еще доносились крики, лязг оружия, чей-то протяжный болезненный вой - но если уж защитники не смогли удержать превосходящего врага у места прорыва, то на многочисленных улочках, неорганизованные, разрозненные, они и вовсе не имели никакой надежды. Скорее это отдельные жители пытались защитить свое добро, близких, скотину, не понимая, что сопротивляться поздно. Сопротивляться можно было, только объединившись в общие полки и насмерть встав на стенах или на баррикадах сразу за местом прорыва. Теперь оставалось только смириться и надеяться на милость победителя.
- Однако милости у победителей не снискать, - поморщился Середин, бредя по пустынному лагерю, в котором остались лишь увечные, стража да всякого рода ярыги, занимающиеся хозяйством и не берущие в руки оружия. - Милости не будет.
Он же сам не раз рассказывал всем о подлости и жадности торков, об их издевательствах и насилии. И о том, что такое племя на границах Руси жить более не должно.
Княжеского гостя тоскующий у полога дружинник пропустил без вопросов. В выстеленной коврами палатке правителя Олег, пользуясь отсутствием свидетелей, нашел возле княжеского трона кувшин с вином, припал к его горлышку, отпив сразу не меньше полулитра, зачерпнул горсть кураги, кинул в рот, выпил еще. Отошел к своей шкуре, сел на нее, привалившись к решетчатой стене, вновь вскинул кувшин ко рту и, решительно осушив его до самого дна, отбросил в сторону. Потом вытянулся во весь рост, завернулся в шкуру и закрыл глаза, дожидаясь, когда хмель избавит его от дурных мыслей. После некоторых стараний Середину удалось-таки заснуть, и поднялся снова он уже поздним вечером, разбуженный разудалыми криками гостей. Шатер был ярко залит светом нескольких десятков масляных ламп, пол был завален всевозможными яствами: сухофруктами, халвой, пастилой, жирными копчеными окороками, невесть откуда взявшимся виноградом. Причем большей частью угощения лежали без всякой посуды, просто на коврах, вперемежку с веселыми воинами, языки которых заплетались, но которые тем не менее то и дело требовали наполнить кубки и тут же их осушали, выкрикивая здравицы князю, боярам, русским мечам и богам. В пьяном угаре вместо Христа то и дело проскакивали имена Велеса и Сварога, но муромский правитель не обращал на это никакого внимания. Прислуживали гостям не холопы, а полностью обнаженные девушки, покрытые мурашками, посиневшие от холода.
Ведун выбрался из шкуры, прихватил одну из девиц за плечо:
- Огонь в очаге разведите, дуры, мороз на улице.
- Да! - Князь Гавриил изловчился и звонко хлопнул одну из пленниц по голой заднице. - Огонь разведите! Тут вам не город, холодновато будет!
Все дружно расхохотались над шуткой, видимо, означавшей то, что город пылает со всех сторон и в нем не замерзнешь.
- Ну ты и спать, боярин Олег, ну ты и спать! - доброжелательно покачал головой правитель. - Город пал, а ты и не заметил. Тебе волю дай, ты и Страшный суд проспишь!
Все опять расхохотались, словно столкнулись с самым искрометным юмором в истории. Середин ощутил острую потребность выпить - иначе с пьяными мужами общаться невозможно. Подобрав серебряную чашу, выпавшую из рук окончательно "уставшего" боярина, он протянул ее ближайшей пленнице, которая с готовностью наполнила сосуд белой пенистой жидкостью, и вскинул вверх:
- Да будет славен князь Муромский, победитель нехристей и защитник слабых!
- Буду, - согласно кивнул правитель, ответно приподнимая свой золотой кубок.
- Будет! - восторженно подхватили дружинники.
Середин опрокинул в себя чашу - и понял, что воины наливаются кумысом. Напиток-то не крепкий - это же сколько они его вобрали, чтобы так нахрюкаться?
- Славен я, конечно, буду, - скромно признал князь Гавриил, утирая покрытые пеной усы, - а вот ты, боярин, самое веселье уже проспал… - Он красноречиво потискал доливающую ему кумыс девушку за крупную грудь, запустил пальцы ей между ног. - Ладно, кто еще о детях моих позаботится, как не я? Давай, празднуй… - И правитель подтолкнул пленницу к нему.
Та поставила глиняную крынку возле трона, перешагнула ближних бояр, размела рукой просыпанный на ковер изюм и улеглась перед ведуном, разведя синие от холода ноги. И хотя девушка была симпатичная: широкобедрая, волоокая, с чуть смугловатой кожей и длинными волосами, сама сцена никакого вожделения у Середина как-то не вызвала. Да и вообще не привык он близко общаться с женщинами на публике.
- Прости, княже, - склонил голову Олег, - дозволь сперва освежиться выйти.
- Э-э, все у тебя не к месту случается, - разочарованно отмахнулся князь. - Вроде и воин славный, а победы все удачи не приносят. Меня держись, боярин. Со мной не пропадешь. Судьба отворачивается - так я о твоем благе поразмыслю…
Он опять прильнул к кубку. Ведун, сочтя его монолог за разрешение, отступил и поднырнул под полог палатки.
Снаружи творилось не менее бурное веселье, нежели в палатке. Крики женщин, разудалые песни мужчин, плач детей, громкие здравицы, стоны боли и страсти, храп завернувшихся в парчу или ковры воинов, разлитые кумыс и вино, рассыпанные сласти. Хнычущие дети, многие босые, в одних рубахах или штанишках, связанные длинными вереницами, зачастую вперемежку с полуголыми женщинами постарше. Сваленная кучами рухлядь, сундуки, брошенные в костры скамьи, рейки, куски колес. Голые молодые девицы, частью связанные для удобства победителей в хитрые позы - то с примотанными к щиколоткам запястьями, то со стянутыми за спиной локтями, - частью свободные, покорные, смирившиеся'со своей участью, понимающие, что бежать некуда: над городом поднимались многочисленные дымы, все еще слышались крики, стук, жалобное блеяние. Лучше всего одетыми оказались изможденные люди в драных портах и облезлых шкурах - видимо, освобожденные из рабства невольники, что теперь не упускали случая пнуть своих недавних хозяев, ударить палкой, надругаться над их дочерьми.
"Так нужно, - попытался убедить себя ведун, понимая, что на снегу в открытой степи из пленников до нового рассвета доживут не более трети. - Это необходимо. Логово торков должно быть уничтожено - иначе никогда не прекратятся их набеги на окраинные русские земли, на купеческие караваны, не перестанут степняки угонять в рабство русских детей и девушек. Так нужно. И если отцы этих детей, мужья этих женщин не желали своим близким подобной участи, думать нужно было раньше и не строить свое благополучие на чужом горе, на рабском труде, на грабеже и воровстве. Так нужно…"
Однако трудно убедить себя в праведности происходящего, когда рядом застывает на снегу голый ребенок, а в двух шагах насилуют его мать или сестру. Логика и чувства вступают в смертельную схватку, разрывая душу, а доводы разума говорят о том, что его одинокой жалости не хватит на тысячи пленников.