Всего за 144.9 руб. Купить полную версию
Развернувшись, Олег вошел обратно в княжеский шатер, грубо вырвал крынку с кумысом у одной из невольниц, крупными глотками осушил до дна, зачерпнул еще из открытой у опорного столба бочкн, опять выпил. Шагнул к жарко полыхающему очагу, присел рядом, протянув к огню ладони.
- Гляньте, как боярина жажда за пару мгновений обуяла, - довольно расхохотался муромский правитель. - Что, друг мой, освободил брюхо для нового угощения?
Олег требовательно отвел руку, и кто-то торопливо вложил в нее кубок.
- Славься, князь Муромский! - громко закричал ведун, заглушая рвущую душу тревогу. - Славься, отважная дружина его и бояре храбрые!
- Слава! - поддержали со всех сторон здравицу, зашипел наливаемый в чаши, кубки, ковкали, корцы и кружки кумыс.
- Славься, сила, славься, честь и справедливость русская!..
После нескольких тостов в голове зашумело, душевные муки поутихли, Олег включился в общее веселье, празднуя вместе с ратными товарищами нелегкую победу. А когда хмель и сон окончательно одолели его разум и он опять, отползя к стенке, стал закатываться в шкуру - рядом обнаружился кто-то мягкий и горячий, пахнущий парным молоком и можжевельником. Середин подмял это тихо попискивающее существо под себя, ворвался в него, как в крепость, и выплеснул всю свою усталость. А может, это был всего лишь сон - потому что, проснувшись утром, ведун никого рядом, кроме верной сабли, не обнаружил.
В палатке было тихо - если не считать редкого прерывистого всхрапывания одного из раскинувших руки бояр. После вчерашнего победного пира ныне отсыпалось всего около десятка воинов - видимо, свалившихся последними. Очаг догорал множеством углей, над которыми тихо приплясывали низкие синенькие огоньки. Пленниц видно не было, князя и воеводы - тоже.
Опоясавшись и накинув налатник, Олег вышел на воздух. Здесь, нагулявшись к утру, сотники и тысяцкие уже наводили порядок. Одевать пленников никто, естественно, не стал, но зато для них развели несколько костров. Голые девки по лагерю тоже пе шлялись. Ежели и были при ком из ратников, то сидели, завернувшись в епанчи или шкуры, - если их, конечно, не "кувыркали", прячась от мороза под потниками или попонами. Пьяных никто пока не будил, к службе не призывал - но первый азарт от победы уже подспал, и дружина разоряла город просто с хорошим настроением и некоей деловитостью. Остатки рухнувшего вала слегка подровняли в одном из мест, и по получившейся дороге выкатывались возки с туго набитыми мешками, с тюками тканей и рулонами ковров. Время от времени попадались и вереницы связанных пленников по пять-шесть человек. Видимо, тех, кто смог удачно спрятаться в день штурма, но попался на глаза при более внимательном обыске.
И опять - ничего никому от Середина не было нужно, никто его не искал, ничего не просил. Никакого дела, никакого места в боевом расписании. Лишний человек при рати. Уж лучше бы с Вереей в ее усадьбу вернулся. Так ведь нет - заскучал, на одном месте сидючи, в дорогу потянуло…
Олег выхватил саблю, пару раз рассек ею воздух, крутанул вправо-влево, остановил, быстрым движением кинул в ножны, Рука, конечно, еще побаливала, но слушалась. Еще недельку - и вовсе о давешнем ушибе можно забыть. Плюнуть, да и отъехать от рати обратно на Русь? Да ведь зимняя степь - не человек. С ней сабелькой не сразишься, от нее щитом не прикроешься. Закружит в пасмурном сумраке, заметет поземкой, запутает одинокого путника - никакая отвага не поможет.
- Пойти, что ли, кумыса еще черпануть? - задумчиво пробормотал он. - Ох, сопьюсь я с этими торками…
- Здрав будь, боярин, - перехватил его у самого порога рыжебородый дружинник. Его тяжелая длань покоилась на плече мелко дрожащей девчонки лет тринадцати в прозрачных газовых шароварчиках и в атласной курточке, завязанной на уровне нижних ребер. Еле наметившиеся крохотные груди, больше похожие на распухшие соски, выпирающие через сиреневую кожу тазовые кости, маленькие ступни с вовсе игрушечными пальчиками. При такой детской миниатюрности миндалевидные глаза возле острого носика казались невероятно большими. Один зеленый, другой синий. И спутавшиеся, грязные, но все равно яркие, золотисто-каштановые, длинные волосы.
- И тебе здоровья, десятник, - после короткой заминки вспомнил воина из дозора ведун.
- Помог твой заговор, боярин, - вздохнул рыжебородый, - помог. Дважды меня в сече недавней мечом достали, но чародейство твое уберегло. Не пробил меч поганый кольчуги, токмо епанчу порезал.
- И дальше помогать станет, - кивнул Середин. - Только не забывай: как с христианином столкнешься, только на себя надейся. Против христианского оружия эта магия не помогает.
- Эх, - крякнул рыжебородый, дернул ремень шелома, скинул его, оставшись в одной тафье, и низко поклонился: - Прости нас, боярин, сделай милость. Ты к нам со всем добром и помощью, а мы тебя обманули. Мутит душу нашу грех сей, каемся. Прощения просим, боярин. В сече той, что тебя поранило, сняли мы с поганых серебра и злата поболее, нежели признались. Не своей корысти ради, а ради друзей пораненных и вдовы Михайловой.
- За то гневаться не стану, - отмахнулся Олег. - Я же сразу сказал: им нужнее. Руки, голова на месте, мы еще добудем.
- И опять ты с добротой своей бередишь меня, боярин, - мотнул бритой головой дружинник. - Злого да жадного и обмануть не грех, а за тебя круг наш совестью мучится.
- Не мучайтесь, - вздохнул Середин. - Знал я все. Чувствовал. Так что не беспокойтесь. Согласен я на то, чтобы раненым и вдовам больше, чем живым, доставалось. Забудьте.
- Так ты знал… - Рыжебородый потупил взор и совершенно неожиданно покраснел. - И все едино заговор нам защитный дал?
- Отчего ж не дать? Общую землю, общий обычай защищаем…
- Значится, боярин, - решительно перебил его дружинник, - круг наш так решил, что грех свой пред тобой мы искупим. Князь повелел долю тебе общую дружинную счесть. Посему мы просили тебя, боярин, в наш десяток включить да при дележе девку тебе отвели. Молодуху девственную. Так, мыслим, мы с тобой за обман прошлый сочтемся и глаза при встрече сможем не отводить.
- Ерунда, я обиды не держу.
- А мы свою честь сохранить хотим, боярин, - решительно качнул головой рыжебородый. - Бери свою долю, боярин. Так круг по совести решил.
- Невольница молодая куда больше обычной доли ратной будет, десятник, - напомнил ведун. - За такую трех-четырех коней добрых дать могут, а то и больше. Серебром гривен пять отсыпать. Ужели с такого захудалого городишки доля столь крупная выйти может?
- Круг решил, - упрямо повторил дружинник.
- Мне подачек не надобно, - поморщился Середин. - Общая доля, так общая.
- Общую долю, всю вместе, мы и сочли.
- А мне… - начал было спорить Олег и резко осекся, услышав, как стучат зубы у пленницы.
Да, конечно, становиться рабовладельцем ему хотелось меньше всего. Да, он мог отбрыкаться от невольницы, оставить ее десятку дружинников, и сегодня же вечером, отметив еще раз перед сном свою победу, они пустят девчонку по кругу, развлекутся для лучшего сна и завернутся в плащи, шубы, потники, оставив ее на снегу приходить в себя после первого в своей жизни акта мужской любви. И кому от этого станет хорошо? Воинам, что забудут о развлечении уже к утру? Ему, не запятнавшему совести позором рабовладения? Или не сделавшейся невольницей малолетке? Спихнуть напасть легко и просто. Забыть - и никаких проблем. И его совесть чиста - он рабовладением не замарался. Но станет ли от этого легче маленькой рабыне?
- Вот нечистая сила! - выдохнул Олег. - Ладно, быть посему. С этого момента я у вас в должниках числиться стану, радуйтесь. Нужда возникнет - помогу без корысти. Приходите.
- То и ладно, - обрадовался рыжебородый, нахлобучивая шлем. - Благодарствую тебе, боярин. Прости, коли что не так. Не со зла мы.
Он толкнул невольницу вперед и торопливо пошел в сторону, делая вид, что так ему нужно, - хотя Олег прекрасно понимал, что воин опасался даже случайно задеть колдуна одеждой или оружием. Так всегда - заговорами пользуются, улыбаются, ласковые речи ведут, но в душе все равно боятся, а то и ненавидят.
Девчонка, похоже, вконец одуревшая от холода, осталась стоять, слегка покачиваясь вперед и назад, мелко вздрагивая и стуча зубами. Ведун ухватил ее за загривок, завел в палатку. Пленница еле волокла ноги и, чтобы она не затоптала спящих бояр, Олег поднял ее на руки, отнес к своей шкуре, закатал в мех и пошел искать бочонок с кумысом. Забродившего кобыльего молока нашлось всего ничего - пальца на три у донышка. Наклонив бочонок, Середин смог начерпать себе два полных ковша, выпил, немного подкрепив разум и силы, заел крепленый кефир тремя горстями приторно-сладкого изюма.
По княжескому шатру разносился мерный перестук - пленница, даже завернутая в шкуру, продолжала трястись от холода. Похоже, внутреннего тепла, чтобы согреться, ей не хватало.
- Вот, блин, будни рабовладельца, - сплюнул ведун, подгреб в очаге угли в кучу к середине, разделся, скинув и бриганту и поддослешлик, раскатал шкуру, содрал с невольницы ее клоунские газовые штанишки и курточку, прижал бедолагу к себе и закатался снова. Спустя пару минут девчонка перестала вибрировать, уткнулась носом в ямочку между ключицами ведуна и провалилась в сон. Еще через несколько минут заснул и сам Олег.