Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Агравейн сказал:
- Если бы доктора велели мне соблюдать осторожность, я бы не стал кипятиться из-за ерунды, а сначала подумал, что из этого может выйти.
- Но ведь это был рыцарский поступок?
Гавейн начал сучить ногами.
- Глупый поступок, - сказал он наконец. - Никакого добра из него не вышло.
- Но ведь он же хотел, чтобы вышло добро.
- Он не для своей семьи старался, - сказал Гавейн. - И вообще я не понимаю, с чего он так разошелся.
- Как же не для семьи? Он старался для Бога, а Бог для всякого человека и есть семья. Король Конор вышел биться за правое дело и отдал за него жизнь.
Агравейн нетерпеливо ерзал седалищем по мягкой порыжелой торфяной золе. Гарет казался ему дурачком.
- Расскажите нам историю, - сказал он, чтобы переменить тему, - про то, как были сотворены свиньи.
- Или про великого Конана, - сказал Гавейн, - как его приколдовали к креслу. Как он прилип к нему и его нипочем не могли с него снять. И тогда они потянули изо всей силы и оторвали его, и им пришлось пересадить ему на зад кусок кожи, - а кожа оказалась баранья, и с тех пор фении носят чулки из той шерсти, что отросла на Конане!
- Нет, не надо, - сказал Гарет. - Довольно историй. Давайте, мои герои, сядем и побеседуем с разумением о серьезных вещах. Поговорим о нашем отце, который отправился воевать.
Святой Тойрделбах сделал изрядный глоток виски и сплюнул в огонь.
- Война - дело важное, - отметил он тоном человека, предающегося воспоминаниям. - Было время, я частенько хаживал на войну, - пока меня не причислили к лику святых. Да только устал я от войн.
Гавейн сказал:
- Не понимаю, как это люди устают от войн. Я бы ни за что не устал. В конце концов, это же самое что ни на есть занятие для джентльмена. Я хочу сказать, это все равно как устать от охоты или от соколов.
- Война, - сказал Тойрделбах, - вещь знатная, если ее не слишком уж много. А когда то и дело сражаешься - как узнать, за что вообще идет драка? Бывали в Старой Ирландии хорошие войны, так они там бились из-за быка или еще из-за чего, и каждый мужчина с самого начала вкладывал в это дело всю душу.
- А почему вы устали от войн?
- Да уж больно много народу я положил. Кому же охота губить смертные души незнамо за что, а то и вовсе ни за что ни про что? По мне так лучше, когда выходят биться один на один.
- Ну, это эвон когда было.
- Да, - сокрушенно сказал святой. - Вот хоть те пули, про которые я вам толковал, - немного было бы проку от этих мозгов, кабы их добывали не в поединке. Потому в них и сила была.
- Я склонен согласиться с Тойрделбахом, - сказал Гарет. - В конце концов, что хорошего - убивать бедных мужланов, которые ничего толком не понимают? Куда правильнее для людей, если они прогневались, биться друг с другом - рыцарь против рыцаря.
- Так ведь тогда и войн не будет, - воскликнул Гахерис.
- Это уже выйдет полная нелепица, - сказал Гавейн. - Для войны нужны люди, куча людей.
- А иначе убивать будет некого, - пояснил Агравейн.
Святой налил себе новую порцию виски, пропел под нос "Самогонка, милый друг, дай те Бог удачи" и взглянул на Матушку Морлан. Он чувствовал, что на него, быть может, вследствие выпитого, накатывает новая ересь, как-то там связанная с безбрачием клира. У него уже имелась одна насчет формы его тонзуры, еще одна, обычная, касательно пасхальной даты, и, разумеется, вся эта пелагианская история, - однако эта, последняя, порождала в нем ощущение, что детям здесь делать нечего.
- Войны, - сказал он с отвращением. - И с какой это стати, скажите, пожалуйста, детишки вроде вас рассуждают о войнах? Вы и ростом-то не выше сидящей наседки. Убирайтесь отсель, пока во мне не народилось к вам нехорошее чувство.
Святые, и Древнему Народу это было отлично известно, не принадлежали к числу людей, с которыми стоило препираться, а потому дети поспешно встали.
- Ну, что вы, - сказали они. - Ваша Святость, мы вовсе не намеревались кого-то обидеть. Мы лишь хотели обменяться идеями.
- Идеями! - воскликнул он, потянувшись за кочергой, - и они, как по мановению ока, проскочили сквозь низкую дверь и стояли теперь под пологими солнечными лучами на песчанистой улице, а в темной комнате за ними громыхали анафемы или что-то очень на них похожее.
На улице пара поеденных молью ослов искала травинки в трещинах каменной стены. Ослов стреножили, так что им с трудом удавалось ковылять, да и копыта у них выросли чрезмерно большие, походившие на бараньи рога или на загнутые коньки. Мальчики тут же их и реквизировали, ибо едва они завидели животных, как в головах у них моментально явилась новая мысль и уже во всей амуниции. Довольно им слушать истории и рассуждать о военных материях, а лучше отправиться на ослах в небольшую гавань за дюнами, - вдруг мужчины, в плетеных яликах выходившие в море, окажутся нынче с уловом. И ослы пригодятся, будет на ком рыбу везти.
Гавейн с Гаретом по очереди ехали на толстом осле - один его стегал, а другой сидел на голой спине. Осел временами подскакивал, но рысью идти не желал. Агравейн с Гахерисом вдвоем взобрались на тощего, причем первый уселся лицом к крупу, по которому и лупил безжалостно толстым корневищем морской травы. И все норовил заехать под хвост, чтобы уязвить побольнее.
Когда они добрались до моря, вид у них был странноватый, - тощие дети, с острыми носами, на кончиках которых у каждого висело по капле, с костлявыми запястьями, переросшими рукава, и ослы, лениво семенившие кругами, подпрыгивая порой, когда в их серые туши впивалась корявая погонялка. Зрелище было странное по причине их коловращения, сосредоточенности на неподвижной идее. Они могли бы составить отдельную солнечную систему в совершенно пустом пространстве, столь неуклонные круги описывали они по дюнам и по жесткой траве заливчика. Хотя, кто знает, может быть и у планет имеется в головах пара-другая идей.
Идея, владевшая мальчиками, состояла в том, чтобы сделать ослам побольнее. Никто не сказал им ни разу, что это жестоко, но, с другой стороны, и ослам об этом никто не сказал. Родившиеся на краю света, они знали о жестокости слишком много, чтобы ей удивляться. И потому в этом маленьком цирке царило согласие, - животные отказывались двигаться, а детей переполняла решимость сдвинуть их с места, и обе стороны соединяла общая цепь, цепь физической боли, с которой обе они согласились, не задавая вопросов. Сама же боль настолько вписывалась в порядок вещей, что ее словно и не существовало, она выносилась за скобки. Животные вроде бы и не мучались, а дети вроде бы и не наслаждались их муками. Всей-то разницы было меж ними, что мальчики находились в бурном движении, а ослы оставались, сколько могли, неподвижными.
Вот в эту-то райскую сцену и за миг до того, как воспоминания о хижине Матушки Морлан растаяли в сознании детей, вплыла по водам волшебная барка, обтянутая белой венецианской парчой, таинственная, чудесная, и пока киль ее резал волны, она сама собою играла некую музыку. В барке находились три рыцаря и измученная морской болезнью ищейная сука. Чего-либо менее отвечающего традициям гаэльского мира невозможно было бы и представить.
- Послушайте, - произнес голос одного из рыцарей в барке, пока они еще плыли вдали, - вон там замок, верно ведь, что? Послушайте, он довольно красивый!
- Друг вы мой милый, перестаньте раскачивать лодку, - сказал второй рыцарь, - не то вы нас вывалите в воду.
От этого выговора воодушевление Короля Пеллинора иссякло, и он залился слезами, совсем напугав и без того окаменевших детишек. Его рыдания доносились до них, мешаясь с плеском волн и музыкой барки, подплывавшей все ближе.
- Ах, море! - говорил он. - Лучше бы мне утонуть в твоих водах, что? Лучше бы пять морских саженей воды влились в меня, да так оно скоро и будет. Печаль, о, какая печаль!
- Что толку кричать "причаль", старина? Эта штука когда захочет, тогда и причалит. Она же волшебная.
- Я не говорил "причаль", - сварливо ответил Король. - Я говорил "печаль".
- Ну, и нет тут никакого причала.
- А мне все равно, есть тут причал или нет. Я сказал не "причал", а "печаль"!
- Хорошо, будь по-вашему, "причаль" так "причаль".
И в этот миг волшебная барка причалила - в точности там, где приставали обычно ивовые челноки. Три рыцаря вышли на берег, и оказалось, что у третьего черная кожа. То был просвещенный язычник по имени сэр Паломид,
- Удачно причалили, - сказал сэр Паломид, - ей-богу!
Люди сходились отовсюду, безмолвно, неуверенно. Подойдя поближе к рыцарям, они замедляли поступь, но вдалеке кое-кто даже бежал. Мужчины, женщины, дети скатывались с дюн или с замкового холма лишь для того, чтобы, подобравшись поближе, перейти на крадущийся шаг. На расстоянии в двадцать ярдов они и вовсе застывали. Вставши кругом, они немо глазели на новоприбывших, напоминая людей, разглядывающих картины в галерее Уфицци. Они изучали их. Спешить теперь было некуда, необходимость перебегать к новой картине отсутствовала. Собственно говоря, отсутствовали и сами новые картины - отсутствовали с тех пор, как родились эти люди, ничего, кроме привычных в Лоутеане сцен, не видавшие. Взгляды их не то чтобы содержали в себе нечто оскорбительное, но и дружелюбия в них не обозначалось. Картины ведь и существуют для того, чтобы их разглядывать. Разглядывание начиналось с ног, тем более что на чужаках было заморское платье, а именно рыцарские доспехи, и имело целью усвоить материал, устройство, способ крепления и, может быть, цену их поножей. Затем взгляд перебирался к наголенникам, оттуда - к набедренникам и далее по восходящей. Чтобы добраться до лица, которое осматривалось последним, требовалось не менее получаса.