А гроза гремела и грохотала, поражая землю уже не десятками, а сотнями огненных копий. Раскаты грома следовали один за другим, сотрясая харчевню, и дождь с металлическим звоном стучал по крыше. Лишь теперь гонец осознал, до какой степени вымотался. Стучало в висках, ломили суставы, мерзко подташнивало. Впрочем, совсем недолго. Стоило лишь расслабиться, как вспыхивающее небесным огнем окно поплыло перед глазами, и гонец ощутил себя камнем, все быстрее и быстрее скатывающимся в черную, глубокую, ласковую трясину…
Он спал, отсыпаясь за три дня пути, и ни грохот грозы, ни кошачьи вопли грудастой девки, пользуемой в овчарне упившимися в доску солдатиками, не мешали ему.
А вскоре после полуночи все стихло, даже ливень хоть и не прекратился, но ослабел. Подоткнув колом (не было бы греха!) воротца овчарни, насквозь вымокший Мукла поднялся по лесенке и на миг задержался у комнаты знатного гостя.
Прислушался к тяжелым, похожим на стоны вздохам.
Озабоченно покачав большой лысой головой, собрал пальцы в щепоть - знак Третьего Светлого и семикратно обмахнул дверь. Коль скоро гостем уплачено втрое и вперед, долг хозяина - обеспечить постояльцу добрые сны.
Сам-то Мукла, сколько помнил себя, спал спокойно, безо всяких сновидений, пробуждаясь аккурат к рассвету.
На сей раз, однако, выспаться не получилось.
Растормошила жена.
- Проснись, Му, проснись, - взволнованно шипела она, уткнувшись губами чуть ли не в ухо мужу. - Просыпайся же!
- Что? - вырванный из утреннего сна грубо и резко, Мукла не сразу сумел прийти в себя. - Что случилось?
- Ты ничего не слышишь?
- Нет.
- Где-то ребенок плачет…
Хозяин прислушался.
- Чушь, - буркнул он в конце концов, поворачиваясь на другой бок. - Спи, дура, и мне не мешай. Откуда в доме дитю взяться?
- Му, милый, поверь, я точно слышала: то ли ребенок плакал, то ли щенок скулил…
- Чушь, - повторил Мукла, умащивая щеку на кулак. - Тебе примерещилось, дорогая. Это ветер.
Дождь, действительно, уже прошел, а ветер остался и сейчас завывал с удвоенной силой, мстя за свое одиночество беззащитным деревьям и людям. Впрочем, ближе к первым петухам угомонился и он. А когда за окнами забрезжили проблески пока еще холодного солнца, трактирщик был уже на ногах.
С первым светом убрели селяне, отзавтракав краюхой черного за полмедяка на троих под даровую колодезную водицу. Забулькали в большом закопченном котлище добротно перемешанные остатки вчерашних трапез; спустя час-другой, отстоявшись на ветерке и загустев, они приобретут вполне благородный вид, и коронное блюдо хозяйки - "Утренник героя" - будет подано хмурым, плохо соображающим с похмелья ландскнехтам. А пока герои богатырски храпят в овчарне, господин гонец в приятном одиночестве подкрепится перед дорогой так, как подобает человеку знатному и щедрому. Уж поверьте, где-где, а в "Трех гнуэмах" хозяева в тонкостях разбираются и завсегда сумеют потрафить персоне с понятием…
Вот уже доспевает на пару молодая тартушечка, шипят и фыркают маслом со сковороды отбивные в ободьях прозрачного жирка; проворна хозяюшка, даром что немолода, ловко и привычно зачерпывает она муку; совсем скоро зарумянится сдобная лепешка и умелица кивнет мужу: ступай, мол, наверх, буди господина…
- Помилуй Вечный!.. Смотри, Му!
При свете лампы они увидели на недавно протертой столешнице темные капли. Две. Нет… уже три. А вот и еще одна - прямо в муке.
- Что это? - растерянно спросил трактирщик.
- Не знаю… Аи! Гляди же, Му!
Она взвизгнула снова, и Мукла, подняв голову, увидел: на потолке в углу, как раз над ними, проступало большое темно-красное пятно; оно расползалось, густело, и медленно набухающие капли одна за другой срывались вниз.
Трактирщик побелел; глаза его округлились.
- Я… посмотрю?
- Только осторожнее, дорогой…
Хозяйка, закусив губу, глядела в спину мужу, поднимающемуся по лесенке.
- Ну, что там?
- Ничего не вижу… Эй, святые отцы, вы спите? Господин, прошу простить… Эге! Да здесь же не заперто…
Покачнувшись, женщина грузно прислонилась к стене. Неотрывно глядя вверх, она ждала мужа. И лишь миг спустя после того, как он, изжелта-бледный, шатаясь, вышел из комнаты гонца и судорожно ухватился за перила, она истошно завизжала.
Два монаха, словно вспугнутые коричневокрылые враны, выскочили из правой комнаты, бессмысленно тараща заспанные глаза…
Глава 2. К НАМ ЕДЕТ РЕВИЗОР
Деревья были огромны. Они стояли плечом к плечу, словно потсдамские гренадеры, и на их фоне аккуратный двухэтажный коттеджик на стилизованных курьих ножках смотрелся трогательно, но отнюдь не чужеродно. В отличие от махины аэроджипа, доставившего меня сюда. Знаменитого "UFO-XXII/12-00" с девятнадцатью золотыми звездочками вдоль фюзеляжа.
Комфорт и скорость. Супер и экстра. Короче говоря, индивидуальный заказ.
Да уж. Хорошо быть генералом…
Впрочем, ничего генеральского в облике Маэстро сейчас не было. Скорее наоборот: потрепанные джинсы, немолодые, утратившие цвет кроссовки и легкий, пушистый даже на взгляд домашний свитер.
- А поворотись-ка, сынку, - отеческим тоном пропело с крыльца непосредственное начальство. - Так. Угу. А иди-ка сюда…
Вне службы Маэстро, как правило, демократ. Особенно на лоне природы.
Мы обнялись.
На ощупь его свитер был еще пушистее, чем казался.
- Прошу! - Меня подхватили под локоток и повели по ступенькам, продолжая при том неумолчно ворковать. - Я там приготовил кое-чего. Ты ж с дороги, ты ж небось перекусить хочешь…
Маэстро был прав. Как выяснилось, я хотел.
И любой на моем месте захотел бы, увидев это самое "кое-чего"…
На круглых и овальных блюдах симметричными квадратиками были размещены закуски: севрюжка горячего копчения и она же - холодного, перламутрово-розовая семужка, полупрозрачная белорыбица, грустноглазая селедка, украшенная репчатым луком; копченые, вяленые и вареные колбасы нескольких сортов (я отметил свою любимую, хоботную, с тонкими ободками сальца по краешку; нигде ни у кого, кроме Маэстро, не приходилось видеть такую). Несколько сортов салата, свежие помидоры, огурцы, зелень, восточные соления. Крабы замысловато выложены на подносе, с таким расчетом, чтобы каждую часть можно было подцепить вилкой, не нарушая всей композиции, отдаленно напоминающей то ли кальмара, то ли осьминога. В вазах - фрукты: яблоки, апельсины, киви, виноград, ананасы, разрезанные продолговатыми бледно-медвяными дольками; и каждая ваза - изысканный, виртуозный натюрморт.
Коньяки, настойки, вина сухие и крепленые.
Водка…
- Ну, за прогресс!
Он, не садясь, разлил по рюмкам нечто благоухающее, хихикнул - и меня пробила мелкая противная дрожь. Смеющийся Маэстро - это бывает, в этом ничего страшного нет. Но хихикающий Маэстро - это уже из области ночных кошмаров.
Благоухающее, однако, пошло хорошо.
- Закусывай, закусывай. Салатик очень рекомендую… - Маэстро становился все веселее, как тогда, в Кашаде. - Еще? За тех, кто не с нами… - Его уже несло. - Вот, грибочки попробуй; сам солил, без автоматики. Не хочешь? - И вдруг жутковатая улыбочка радушного вампира исчезла без следа; скулы отвердели и в голосе отчетливо скрежетнули генеральские нотки. - Сыт, стало быть? Хорошо. К делу.
Он указал на невысокий диванчик, стоящий как раз напротив стенного визора.
- Садись и смотри. Вопросы потом. От винта! - негромко скомандовал шеф визору, и темный экран вспыхнул.
Лицом к объективу - осанистый мужчина лет шестидесяти, в смокинге, при галстуке и помятой орхидее в петлице. Фон - неоштукатуренная кирпично-красная стена, тронутая пятнами плесени. Освещение тусклое, неживое: либо окна плотно зашторены, либо, еще вероятнее, их нет вовсе, но лицо сидящего высвечивает сильная лампа, направленная, правда, не в упор.
- Узнаешь? - хмыкает Маэстро.
Отделываюсь невнятным междометием. Склерозом, слава богу, не страдаю. Передо мной - Хомяк. Он же - его превосходительство господин генеральный администратор Департамента, доставшийся нам по наследству от прежнего менеджмента, исключительный мудак по жизни, хотя и грех так говорить о мертвых. Тем паче о трагически погибших. Чуть больше месяца назад, аккурат перед моим уходом в отпуск, бедняга не справился с управлением при посадке; аэроджип винтом вошел в площадку для гольфа, и от господина главного администратора, как мне шепнули на ушко, не осталось материала на реставрацию; так что в последний путь мы провожали кучку добротно обгоревших костей в наглухо запертом палисандровом гробу с бронзовыми ручками и мозаичным портретом усопшего на крышке. Помнится, Маэстро сказал тогда, утирая скупую мужскую слезу, что злой рок лишил его, главу Департамента, правой руки, и он не солгал, ибо при всей своей невероятной скользкости покойник был редкостным спецом и, надо признать, тянул на себе весь воз текущих конторских дел.
Там, на экране, будущий труп выглядит вполне авантажно: аккуратная, несколько старомодная прическа, холеная, досиня выбритая физиономия сорвавшего банк бурундука… вот только вместо обычной полуулыбки - кривой полуоскал, и блеклые, всегда прищуренные глазки по-совиному круглы.
Удивиться, впрочем, не успеваю, потому что где-то за кадром возникает негромкий уверенный голос Маэстро:
- Хорошо. А теперь повтори еще раз. Громко и по порядку.
Хомяк сглотнул.
- Я, Резник Игорь Иосифович, генеральный администратор Департамента Экспериментальной Истории, находясь в здравом уме и твердой памяти, считаю необходимым добровольно и без всякого принуждения сообщить…