Прозоров Александр Дмитриевич - Дикое поле стр 15.

После обеда над усадьбой появилась первая обвязка из поставленных углом вверх жердей, потом вторая. Их соединили длинным, тонким дубовым бревнышком, после чего остальные стропила принялись крепить к нему. Григорий с усталым Иннокентием все таскал и таскал внутрь доски, и Юлю все подмывало спросить – куда он их все там девает? Однако вскоре они сели вдвоем на улице, уложили рядком три доски, приколотили поверх них короткими, кованными ребристыми гвоздями две толстые жердины, обтесанные с одной стороны, еще одну – под углом к предыдущим. А затем Григорий, хитро поглядывая на невестку, принес две длинные железные петли, купленные еще в Москве, и принялся с демонстративным старанием прибивать уже их.

– Это для чего? – поправила берет Юля.

Поначалу он здорово ей мешал – как впрочем, любая женская одежда шестнадцатого века, состоящая, в основном, из множества юбок и платков. Тяжелые одеяния душили тело, привыкшее к спортивному костюму и короткой, ничем не прикрытой стрижке. Однако татарские шаровары и самодельная блузка смирили ее с действительностью. Привыкла она и к берету, не позволяющему называть ее простоволосой.

– Вы чего это делаете? – повторила вопрос боярыня, но Григорий не ответил.

Они с мужиком подняли получившийся щит и понесли к дому. Вскоре из-за угла послышался стук топора. А потом появился и Варлам.

– Пойдем. – Его широкая улыбка ощущалась даже сквозь густую бороду.

Юля двинулась следом, зашла за угол. Муж посторонился, пропуская ее вперед, и кивнул на дверь:

– Открывай.

Женщина глубоко вздохнула, толкнула створку и шагнула внутрь.

Стены. Ровные бревнышки, из-под которых выпирал еще влажный мох – интересно, откуда они его взяли? Пол лежал на месте, плотно подогнанный, доска к доске. Дверь закрывалась и открывалась, и у стеночки стоял приготовленный засов. Над головой сверкал ровной, свежей древесной белизной потолок – доски поверх стропил. И хотя сквозь щели над головой просвечивало небо, хотя окна все еще оставались просто дырами в стенах – без слюды и ставен, это все-таки был дом.

Юля подошла к мужу, старательно вытряхнула из его бороды и усов мелкую стружку и опилки, обняла и крепко поцеловала.

– Сегодня я хочу ночевать здесь! – потребовала она.

– Конечно, – кивнул Варлам.

Вечером в лагере был праздник. Не столько в честь почти полного окончания строительства, сколько по тому случаю, что бояре привезли с охоты крупного секача и еще годовалого кабанчика. Люди уже успели соскучиться по ароматному сочному жаркому из парного мяса, почти забыли за два месяца пути, что это такое – есть до отвала, без всяких ограничений. И сейчас пьянели от угощения, как от хмельного меда.

Первыми покинули пир Варлам и Юля Батовы – боярин прихватил свою походную медвежью шкуру и сшитую из лисьего меха накидку, подаренную еще до свадьбы будущей жене.

– Эй, молодые! – окликнул их боярин Храмцов. – Как усадьбу-то назовете?

Варлам остановился, посмотрел на жену, пожал плечами и произнес всего лишь одно слово:

– Батово.

Глава 5
Кривой колодец

Ставка рода Мансуровых отличалась от стойбища Алги-мурзы только тем, что вместо полутора десятков здесь стояли два с половиной десятка шатров, да еще тем, что двадцать из них выглядели, как гордость мурзы – оставшийся после отца наследный шатер: двадцати шагов в ширину, подбитый войлоком изнутри и укрытый сшитыми в единое целое овчинными шкурами.

Впрочем, ничего другого татарин и не ожидал. Сколь ни был бы велик хан, но больше двух табунов коней и четырех овечьих отар степь вокруг стойбища прокормить не способна, а значит, в нем есть место только для полусотни людей. Еще примерно столько же бродят неподалеку следом за стадами, охраняя их от степных хищников – двуногих и четырехлапых, гонят на водопой, следят, чтобы никто не отстал и не потерялся. Чтобы не затоптали взрослые ягнят или жеребят, чтобы те росли крепкими и здоровыми, и не упали от слабости во время очередного перехода.

Значит, в ставке живут все те же полтора десятка воинов, десяток женщин, столько же невольников обоих полов, и россыпь голозадых детей. Лишние большие шатры предназначены для родовых беев, по одному на каждого, для ханского родича да десяти-двадцати нукеров. Причем и нукеры, и беи наверняка живут не с ближних отар, а с дани, присылаемой их родами.

Не удержавшись от редкой возможности показать власть над местными беями, Алги-мурза промчался по стойбищу, выбивая копытами желтую пыль, остановился у центрального шатра, вход в который охраняли двое одетых в легкие рубахи и шаровары степняков, спрыгнул и шагнул к пологу.

– Куда идешь?! – встрепенулись охранники, вскочили на ноги и положили руки на сабли.

– Именем султана! – небрежно отмахнулся мурза, и грозные воины вмиг присмирели. В дальнем улусе бескрайней Оттоманской империи не так часто звучало имя Сулеймана Великолепного, чтобы кто-то рискнул произнести его, не имея на то полного права.

Спрыгнувшему с коня следом за мурзой воину в европейской кирасе нукеры попытались заступить дорогу, но превосходящий их ростом на две головы суровый ратник с холодным взором просто отшвырнул степняков в стороны. Окруженные десятком воинов, сопровождавших гостей, девлетовские охранники затевать ссору не рискнули и пропустили гостя в шатер.

– Именем султана! – повторил Алги-мурза, увидев бея родов Мансуровых и Мереевых, сидящего за очагом на точно таком же, как и у него, возвышении, разве только застеленном не войлочным, а пушистым персидским ковром. Перед Девлетом стоял низкий столик, занятый чашами с желтоватым кумысом, блюдами с порезанными арбузами и дынями, персиками и грушами, а также крупными кусками жареной рыбы. Вокруг стола сидели пятеро воинов в ярких синих, зеленых и желтых халатах – опоясанные саблями, в железных шапках, отороченных лисьим и волчьим мехом.

Возможно, приближенные к Девлету ногайские беи действительно обсуждали нечто важное – но разве может быть в подвластных османскому султану пределах что-либо более важное, нежели его приказ?

– Именем султана! – Алги-мурза, намеренно раздвинув сидящих перед столом беев, протянул Гирею письмо Кароки-мурзы.

Девлет принял грамоту, почтительно поцеловал печать султанского чиновника, после чего приглашающе указал гонцу на стол. Алги-мурза кивнул, схватил ломоть арбуза и принялся пожирать алую мякоть вместе с косточками, разбрызгивая в стороны сладкий сок. Бей сломал печать и развернул свиток, принялся читать, бесшумно шевеля губами.

– Это ты, что ли, Девлет-Гирей?

Алги-мурза, подавившись мякотью, отшвырнул недогрызенную корку в очаг и схватился за рукоять сабли, проклиная безумного русского и злобных шайтанов, надоумивших Кароки-мурзу послать именно его охранять неверного. Сидевшие за столом татары тоже подобрались, готовые кинуться на грубияна, – но без команды своего господина сделать этого не решались. Гирей в удивлении опустил грамоту и вперился взглядом в гиганта, который стоял перед ним, широко расставив ноги.

Тирц тоже удивленно приподнял брови. Вместо желтолицего, с приплюснутым носом и раскосыми глазами, татарина он увидел светлокожего статного мужчину, с черными густыми кудрями и острым носом европейца, похожего на молодого Боярского, надевшего вместо шляпы собачий малахай.

– Так это ты – Меан… – Гирей заглянул в грамоту и попытался повторить: – Манги…р-р…

– Менги-стр, – подсказал, несколько успокаиваясь, Алги-мурза.

– Менги… Кто?

– Он… Он из западных стран, – осторожно предположил мурза. – Может быть, "стр" означает "воин"?

– Тогда я стану звать тебя Менги-нукер. – Гирей пригладил блестящие черные усы. – Я не собираюсь коверкать языка из-за каждого понравившегося османам умника.

– Да хоть Энштейном зови, – хмыкнул Тирц. – Плевать. Так это ты Девлет-Гирей из рода Гиреев, имеющих право на русский царский титул?

– Род Гиреев ведет свои корни от самой Золотой Орды, – поднялся со своего места Девлет, – имеющей наследное право на византийский царский титул и великое княжение над землями русскими, ногайскими, башкирскими, хазарскими и монгольскими.

– Нормально, пойдет, – кивнул гость. – Я приехал, чтобы вернуть тебе русский трон. Но ты должен поклясться, что запретишь использование русского языка, сроешь все православные церкви, окрестишь все население в ислам, и распотрошишь русскую национальность обратно в сотню мелких племен. А кто захочет назваться русским – тому прикажешь немедленно рубить голову и насаживать ее на кол.

В шатре повисла мертвая тишина.

– Ну, если Аллах поможет мне донести зеленое знамя ислама до Варяжского и Северного морей, – неуверенно начал татарин, – и отдаст под мою руку земли московские и новгородские… Я всеми силами стану добиваться того, чтобы подданные мои приняли истинную веру…

– Мне плевать, чего ты станешь добиваться! – повысил голос Тирц. – Я хочу, чтобы к наступлению моей старости даже в Москве при упоминании слова "русский" туземцы удивленно таращились и спрашивали: "Что это такое?". Чтобы надписи на магазинах висели только на арабском или английском языках, чтобы ни один мужик вспомнить не мог, в какую сторону креститься нужно. Я ясно выражаю свою мысль?

– Это ты хорошие слова говоришь, – кивнул Гирей, усаживаясь обратно на ковер и указывая на стол: – Садись, Менги-нукер, подкрепись с дороги.

– Спасибо. – Гость опустился на колени, протянул руку, взял желтую сочную грушу, откусил небольшой кусок и поинтересовался: – Ты сколько можешь выставить воинов, хан?

– Я? – довольно улыбнулся Гирей в ответ на уважительное обращение. – Думаю, тысяч сорок нукеров мои ногайские роды собрать могут в любой момент.

– Сколько времени идти отсюда до русской границы?