г. Киев, август 1991.
Дядя Володя не был в Украине шестьдесят лет, с того смертельно-ужасного тридцать третьего года. Сейчас мы впервые увидели друг друга и, наконец, познакомились. Проведали могилы бабушки и моих родителей, затем, съездили на тот самый родовой хутор. Ни поля, ни озера не нашли, на том месте, между болотистых прогалин рос осиново-березовый лес, и чащи непроходимого кустарника.
В тот августовский день, когда трое государственных смотрящих вступили в преступный сговор и в Беловежской пуще раздерибанили Великую Страну, дабы самим стать главными паханами в законе, у меня состоялся серьезный и длительный разговор с дядей Володей.
Мы приехали в вареничную, долгое время располагавшуюся в том самом бывшем нашем доме на улице Прорезной, между улицами Владимирской и Крещатиком. Заведующая, которая меня прекрасно знала, налила из-под полы для дяди Володи большой сферический стакан настоящего пятизвездочного азербайджанского коньяку, в те времена редкости огромной. А для меня - бокал грузинского "Саперави".
Только сейчас, в конце концов, узнал, почему мой отец так долго и настойчиво хотел выкупить здесь квартиру. И именно на втором этаже. Оказывается, этот дом до 1919 года был нашим домом, и наша семья занимала весь второй этаж с отдельным парадным входом.
Ильф и Петров утверждали, что до революции здесь рядом, по соседству, жил некий Паниковский - Великий Слепой. Возможно, в каком-нибудь углу и жил, но отношусь к этому с большой долей сомнения, т. к. в те времена, именно в этих домах проживали Пожарские, Ростовы, Конецпольские, Терещенки, Самойловичи, Самсоненки. Да и в трех прочих доходных домах, жил народ более обеспеченный и благопристойный, чем этот самый Слепой.
В восемнадцатом году, резко перекрасившийся в красный цвет бывший подполковник Русской армии, товарищ Муравьев, привел к Киеву красную гвардию и с помощью газовой атаки отравляющими веществами ворвался в город, где установил режим жестокого террора. Тогда да, для господ Паниковских большевистская идея выглядела наиболее коммерчески привлекательной, тогда-то они и вошли в наши дома вместе с пьяными от вина, крови и вседозволенности революционными матросами. Они грабили дома и церкви, насиловали горожанок и монашек, в том числе и взрослых женщин и совсем маленьких девочек. Тогда же был ограблен и убит Киевский митрополит Владимир.
На зачистку нашей квартиры, например, которую потом разделили на три - вошел большевистский функционер, товарищ Левинзон, и остался жить. Трупы отсюда вынесли, но следы остались: брызги мозгов на стенах от разбитых детских голов и потеки плохо замытой крови изнасилованных и зарезанных женщин и девочек-гувернанток, были спрятаны за передвинутой мебелью.
Дядя Володя вспоминал рассказ мамы, когда они всеми правдами и неправдами все же вселились сюда и занялись ремонтом, то за шкафами, которые долгие годы никто ни разу не удосужился передвинуть, обнаружили голые грязно-бурые стены. Отец эти пятна соскоблил и отдал через какого-то знакомого на подпольную экспертизу. Тогда-то и прояснилась картина разыгравшейся пятьдесят лет назад трагедии. После этого в квартиру тайно привезли попа, и он целые сутки молился, родители тоже отстояли на коленях целую ночь.
Дедушка Сережа, полковник лейб-гвардии конно-гренадерского полка, вернулся с Русско-Германского фронта, пролежав полгода в госпитале, - раненной, бездомной собакой. Даже могилок жены и детей не нашел. Некоторое время жил в квартире у своих знакомых, но рана на груди не заживала и ему рекомендовали уехать на лечение к доктору, который эмигрировал во Львов. Дедушка вынужден был покинуть Родину, правда, перед этим отдал долг, встретил и убил Левинзона.
К этому времени город Львов был выведен из состава Австро-Венгерской империи и отошел к Польше, но он хорошо знал и немецкий и польский язык, как и восемь других языков, поэтому, проблем общения не существовало. Так и остался здесь жить после излечения. В гражданской войне участвовать отказался, стал работать представителем попечительского совета, затем, директором одной из приватных школ. Создал новую семью, здесь же и родился мой папа.
Однако, пришел 1939 год, и по договору между гитлеровской Германией и Советским Союзом, советская власть осчастливила часть народов Европы освобождением от гнета западной загнивающей цивилизации, в том числе и Львов, который был под этим самым гнетом целых пятьсот девяносто лет.
Чтобы не превратить себя и свою семью в удобрение и не оказаться в загородной канаве, деду в муниципалитете шепнули зарегистрироваться простым учителем русского языка.
Почему-то в отделе образования, созданном после утверждения новой власти, ему предложили переехать на работу учителем в степной район Днепропетровской области, и он согласился. Вот так судьба сделала новый поворот.
Утро 22 июня 1941 года, застало группу школьников, во главе с дедом, в которой были и бабушка, и папа, на подъезде с экскурсией к Ленинграду. Вернуться уже не смогли, поэтому, дед ушел добровольцем на фронт, а бабушка с папой, которому тогда было тринадцать лет, и с другими детьми осталась в одной из школ города.
Блокаду бабушка не пережила. Дед, дослужившись от рядового до старшего лейтенанта, с тремя медалями и двумя орденами, вернулся с фронта без левой ноги. Папа, после освобождения города, ушел учиться в военное училище.
О военном прошлом всех моих предков я, конечно, знал, и про блокадный Ленинград тоже, но такой конкретики, которую поведал дядя Володя, даже не предполагал.
Глава 3 Ознакомительная
г. Киев, суббота 09.07.1994.
…Одиннадцать, двенадцать, что и требовалось доказать. После двенадцатого звонка телефон затих. Это Ольге нечего делать и решила меня нагрузить непотребными разговорами, ведь знает же, чем сейчас занимаюсь. Обиделась вчера из-за какого-то мелкого недоразумения, вот и трезвонит, дабы дополнительных шпилек вставить. Не-е-т, вот закончу обязательный моцион, тогда и отвечу на твой звонок, тогда и помиримся.
Сегодня суббота, а в этот день, как правило, я бегаю по потолку. Так называется момент начала уборки в квартире.
На заре моей юности, отец построил меня в собственном кабинете для внедрения нового действенного этапа в воспитании отпрыска. Это он увидел, как мама складывает в коробку мои игрушки: машинки, конструктор и пистолеты.
- Знаешь ли ты, сын, что такое пехедэ?
- Да, это когда у тебя в полку делают уборку.
- Немного не так, но где-то так. Виктор, тебе исполнилось пять лет и ты уже почти взрослый, поэтому парень, пора тебе и к жизни начинать относится по-взрослому. Завтра у нас суббота и, начиная с завтрашнего дня и до того дня, когда ты себя почувствуешь! стареньким и немощным дедушкой, ты будешь за собой ухаживать сам. Прислуги у нас нет, так что изволь. Сначала будешь наводить порядок в своей комнате, когда подрастешь и будет у тебя собственная квартира, значит, в квартире. А когда будешь командовать полком, то и в полку тоже. Понял, сын?
- Понял, - понуро сказал я.
- Не слышу?!
- Так тоцьно! Понял!
- О! Слышу голос мужчины. Теперь вольно, разойдись.
С тех самых пор субботний ПХД (если был дома) начинался одинаково. С подъемом я стягивал с кровати постельные принадлежности, затем в стиралку паковал семь комплектов носков-трусов-футболок (теннисок) и еще чего-нибудь, а на втором круге постельные принадлежности.
А в это время брал лестницу-стремянку и начинал делать уборку: с верхней крышки посудного шкафа на кухне, слева направо по всей квартире, заканчивая плиткой в туалете и на кухонном полу.
Занимало это действо у меня около двух часов и, как это ни странно, доставляло удовольствие.
Нет, однажды, будучи в отъезде, уборку сделала Оля, моя постоянно-периодическая подруга и партнер (в некоторых отношениях). Но когда по приезду собрал с верхних кромок плинтуса на полпальца пыли, с тех пор пресекаю всяческие поползновения в попытках подобной помощи и в пятницу вечером выставляю подругу дней моих суровых, за дверь. Пусть идет помогать маме, будет больше толку. Вот гладить да, гладить я ей доверяю, особенно простыни и пододеяльники.
Моя соседка, Надежда Николаевна, часто ругается. Мол, с таким отношением к себе и другим людям, я никогда не женюсь. Ой! Еще не вечер, молод я и мне еще рано. Нет у меня еще моральной готовности для воспитания собственных детей, да и материальные возможности не весьма. На старт, правда, есть, но для полноценной жизни - слабовато.
А Оля? Оля - подруга детства. Мы с ней с первого класса сидели за одной партой. Потом, когда случилась ужасная трагедия в нашей семье, когда многие друзья перестали быть друзьями, а некоторые соседи шарахались, как от прокаженных, отношение этой одиннадцатилетней девочки ко мне… она меня любила. Я ее тоже. Может быть не так, как нужно для создания семейных отношений, но она мне дорога, и не просто прошлой памятью, но и сегодня.
Да, по причине паскудных обстоятельств, мы с ней расстались на целых десять лет. За это время Оля уже успела сходить замуж и развестись. Она всегда, еще с детства, считала меня своим будущим мужем что, правда не помешало ей сбегать замуж еще раз, повторно, сроком ровно на один год, когда пришлось уехать на работу в Якутию. Экспериментировала, наверное.
Вот так и живем.
Телефон опять зазвенел. Что ж, к этому времени белье уже досушивается на балконе и моцион исполнен, пора идти мириться. Однако! АОН номер не определяет!
- Алло!
- Привет, Виктор! - услышал голос Демона, своего бывшего сослуживца и вообще, хорошего парня, - Я тебя уже два дня разыскиваю, звоню и утром и вечером. Вот, наконец, поймал.
- Демон, чертяка! Рад тебя слышать! Ты где? Судя по длине гудка в Киеве? Двигай бегом ко мне.