Всего за 20.27 руб. Купить полную версию
Полка выдвинулась легко и плавно. Я отшатнулся - откуда-то сбоку, словно гигантская пружина, выскочила и замерла в приподнятом положении странная антенна, похожая на две спирали, противоестественным каким-то образом скрученные друг вокруг друга. В их глубине прятался длинный прямой штырь.
Опасливо покосившись на эту конструкцию, я посмотрел на то, что стояло передо мною. И озадаченно заморгал.
Передо мной стоял древний, как библейский пророк, радиоприёмник "Урал". Ламповый. С посеревшей сеткой динамика. С красной стрелочкой, бегающей по шкале с названиями городов в такт вращению ребристой ручки.
"Хариан". "Крентана". "Скейван". И ещё - много других названий на шкале. Названий, которым я не мог найти аналогии ни в одной географии - ни в политической, ни в экономической. НИ В КАКОЙ.
Я покрутил ручку. С еле слышным гудением стрелочка пробежала шкалу, уперлась в край. Я ткнул кнопку "СЕТЬ" - упруго щёлкнуло, шкала озарилась тускло-жёлтым светом. Я нажал "ВКЛ." - из невидимого, но мощного динамика понеслись шумы, от которых мне всегда вспоминались стивенкинговские лангольеры.
Осторожно, словно ручка успела раскалиться, я повёл стрелочку по шкале с непонятными названиями, которых - я мог поклясться! - не имелось ни на одной карте Земли.
Хариан передавал музыку. Настолько обычную, что я изумился до предела - знакомый шум, как говорится, "заводной", за которым почти не слышно было слов. Впрочем, это расстраивало - писклявенький девичий голосишко что-то вопил о том, что ей плевать, что он ушёл, потому что таких на её жизненном пути было, есть и будет… ну и т. д. Для меня слушающие такие песни стояли по уровню развития повыше моллюска рапана, но пониже хорошей лошади… однако, как я уже сказал, музыка и слова были настолько обычными, что я решил - принимаю "Русское Радио" или ещё какую-то знакомую станцию.
Я повернул рукоятку. Город (или что?) Наарт передавал проповедь. Тоже самую обычную, я даже вслушиваться не стал, потому что слышал эти слова и по телевизору, и по радио, и вживую - красивый голос, убедительный и мягко-напористый, проникающий аж в подсознание…
С досады (а что я, собственно, ожидал услышать-то?!), я проскочил несколько пунктов - и вдруг краем уха уловил чужой язык. Я вернул стрелочку, пошарил в эфире…
- … вейтан вейх гартс. Аль навис. Хайусен? Хайусен? - спрашивал металлический голос. - Родйан, свара, свара… Вейтан руст. Хайусен! - в голосе отчётливо прозвучало раздражение.
Голос ещё что-то повторял - то монотонно, то со всё большим раздражением… Язык был совершенно незнакомым. Или нет… Я знал английский и французский достаточно хорошо, чтобы понимать разговорную речь. В языке, звучащем в эфире, было что-то общее с ними обоими и, как ни странно - с русским. Что-то неуловимое, неясное, но - общее.
Долго, как заворожённый, я стоял перед приёмником и слушал чужую речь. Потом снова повернул ручку, провёл до конца шкалы, нигде не задерживаясь. В приёмнике скреблись обрывки передач - хотели вылезти, сердились, что их не выпускают. Я не вслушивался. Меня заинтересовал переключатель волн.
Тут не было обычных УКВ, ДВ, СВ и прочих. Приёмник стоял на обозначении "верхняя волна" - так и было написано под кнопкой, нажатой, наверное, ещё дедом. Но была ещё одна - с надписью "дно". Так и было написано - дно. Помедлив, я нажал эту кнопку.
Эфир почти полностью молчал. Не было даже шумов, только по временам за секунду, не больше, проскакивали какие-то разряды. Уже у самого конца шкалы я наткнулся на связную речь - и вздрогнул, так неожиданно и громко она звучала.
Молодой голос по-русски, как и почти все предыдущие на верхних волнах, устало говорил, обращаясь к какому-то собеседнику:
- … лучший выход. Они настолько сильнее нас, что позволяют себе глупость нас не замечать. Мы же себе такой роскоши, как глупость, позволить не можем.
- Я вас выслушал, - ответил ему густой, булькающий бас. - Жила?
- Я не буду здесь говорить, - раздался третий голос. - Хватит с меня и того, что…
Волна вдруг стремительно куда-то поплыла, я зашарил в эфире - и потерял её совсем. С досады я хватил кулаком по приёмнику, почти отпрыгнул от шкафа и, подойдя к окну, распахнул его.
Летняя ночь была тёплой и звёздной, как небо в планетарии. Глядя туда, вверх, я неожиданно вспомнил, как отличить звезду от планеты: мерцает - значит, звезда, горит ровно - планета… Кто же мне это говорил?
Через плечо я посмотрел на приёмник, чья шкала по-прежнему горела ровным, мутноватым светом. Оставив окно открытым, я вернулся к столу, снова листнул блокнот. Наткнулся на слова, где дед говорил о своей жене - о моей бабушке.
"Последними её словами были: "Это ты виноват!" Я много думал над этим. Это - правда. Я испортил ей жизнь. Всю жизнь она любила меня и ждала меня, а я таскал её за собой по гарнизонам, я заставлял её месяцами ждать писем или звонков в нечеловеческом напряжении. Сын наш родился поздно, и это моё упрямство поставило между им и мною стену, от которой больше всего страдала она. Но… если бы она могла увидеть… Даже ради любви к ней я не мог отказаться от участия в этом. Тот, кто не борется со злом, становится крёстным отцом зла, потому что даёт ему второе рождение."
Я отбросил блокнот. Ответ насчёт природы дедовых странностей лежал на поверхности. Хороший, всё объясняющий ответ.
Года три назад я бы принял его с восторженным повизгиваньем. Я тогда обожал читать Крапивина, хотя отец что-то и хмыкал насчёт "вечно молодого интеллигентика". Потом Крапивин меня достал - бесконечным повторением сюжетов, эпитетов и портретов героев. Книжки его до сих пор стоят у меня на полках… но речь не об этом. Вот ТОГДА я бы радостно уцепился за версию, что мой дед умел связываться с параллельными пространствами. Или с иными планетами.
НО ВЕДЬ ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!
Или… может?.
* * *
В доме было полно народу. Все ходили, что-то таскали, перекликались, а я как дурак лежал в своей спальне под простынёй и понимал, что совершенно неуместен в этом доме. Двое бородатых мужиков - в точности с фотографий в дедовом кабинете! - сняв со стола компьютер, принялись устанавливать на его место полевую рацию. Задребезжал вызов…
Я проснулся в полу-свесившемся с кровати состоянии - головой почти на ковре. Она (голова) дико болела. Во рту стоял омерзительный вкус позднего пробуждения, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, где я нахожусь и что звонок надрывается не у меня в голове, а в телефоне, стоявшем на шкафу.
Я упал с кровати окончательно. Потряхивая головой и издавая противоестественные звуки, которые должны были обозначать, как мне плохо, я с трудом принял вертикальное положение (голова закружилась, я вцепился в шкаф, как в спасательный круг) и снял трубку:
- Да?
- Олег, ты? - голос отца.
- Я, а что случилось?! - почему-то забеспокоился я.
- Да ничего, - спокойно ответил отец, - просто звоню узнать, как ты там. - Вадим с тобой?
- Да, - неизвестно зачем соврал я.
- Поздно легли?
- Вроде того, - я покосился на часы. Ужас!!! Первый час!!! Правда, я лёг в седьмом часу утра… - Так чего звонишь-то?
- Ничего, - повторил отец. - Всё в порядке?
- В полном, - подтвердил я. Если бы ещё голова так не болела…
- Ну ладно, не скучай. Завтра утром приедем, - информировал он меня и отключился.
… После холодного душа голова прошла, и я, стоя на пороге ванной и ожесточённо вытираясь полотенцем, вдруг понял, что хочу есть. Очень хочу, что не удивительно - вчера-то я весь день проголодал!
Я уже почти вошёл в кухню, держа в руке почти свежие трусы - но остановился. Прислушался.
На меня упала тишина. Огромная и бесконечная. Я стоял и слушал её, глядя, как медленно и плавно ползёт вдоль стены по полу косой солнечный четырёхугольник с танцующей над ним пылью.
Был яркий солнечный день. И тишина в пустом доме - такая, что распадалась на несуществующие, осторожные звуки.
Нервы. Это просто нервы, нервы, нервы, новое место… Постукивает в тишине беда - не беда, а так, что-то напряжённое и странное, хрустят осколки разбитого спокойствия под чьими-то шагами. Тяжело ступает неизвестность, подходит ближе, ближе, останавливается за плечом. Стоит и смотрит спокойным, пристальным взглядом. Если обернуться - можно увидеть её лицо со знакомыми чертами… Чьими? Деда? Вчерашнего посетителя? Людей с фотографий в кабинете?!
Весь в поту, я обернулся, чтобы увидеть пустой коридор, лестницу наверх, дверь ванной.
- Это всё бред, - громко сказал я в пустоту.
А ведь уезжать надо. Не есть садиться, а подняться к себе, одеться, сунуть в карман деньги, ключи, запереть этот дом - и на станцию. И больше никогда - НИКОГДА!!! - не оставаться тут одному.
Потому что если я не уеду, случится что-то… что-то страшное. Вот прямо сейчас. Не ночью, а днём, днём…
Это не я. Это дедовы дела, дедовы счёты, а он мёртв. Я тут ни при чём. Не трогайте меня!!!
- Не трогайте меня!!!
Я вдруг понял, что бормочу это вслух. Мне неожиданно стало стыдно до жара в щеках, и я, заставив себя перевести дыхание, громко спросил:
- Олег, ты здесь? - после чего сам себе ответил: - Здесь.
Этому дурацкому на первый взгляд фокусу обучил меня наш Игорь Степанович, тренер по фехтованию. Помогает, надо сказать - и на этот раз беспричинный страх начал откатываться прочь, как почти зримая волна. Конечно, это я сам себя накачал. Нет, клык даю, дед занимался какими-то странными вещами, но это совсем не значит, что на меня немедленно должны обрушиться тридцать три несчастья. Я влез наконец в трусы и отправился на кухню - инспектировать холодильник.
Тишина в доме меня больше не пугала.