***
Солнце над Флюидусом было беленькое, малое, с желтым ободком, нечетким и ярким. Зато большая планета, спутником которой являлся Флюидус, представала громадной, в треть неба, красно-тяжелой, выползающей то с одного, то с другого бока, словно примеривающейся, как бы навалиться на Флюидус. И все на Флюидусе было красноватым: пятна оранжевого, фиолетового, лилового, багрового, нежно-розового цвета.
- Картина Гогена, да и только, - сказала почтительно Заряна.
- Гоген с Рембрандтом, - поправил радостно Маазик.
- Правда, сильно подпорченные, - заметил Козмиди со своим хитровато-веселым прищуром.
Подпорченные или нет, сказать было трудно. Потому что и само сравнение с земными художниками было натянуто, может быть, из желания лишний раз вспомнить Землю.
На телеэкране, приближавшем Флюидус так, что казалось, смотришь не на телеэкран, а в иллюминатор, буйствовали краски. Это была вода… нет, не вода, а воздух… И все же это было ни то, ни другое - какой-то сгущенный свет. Казалось, он булькает, как вода, обтекает глаза, не становясь тем светом, к которому они привыкли, Глядя на этот свет, почему-то трудно становилось дышать - глазам как бы не хватало воздуха. Аня закрывала глаза, но когда открывала, они опять словно бы задыхались.
Обо всем этом ужасно хотелось рассказать Фиме. Но сразу сейчас, а не на сеансе телесвязи, когда говорят в основном ученые и где нужно быть краткой и чувствовать свою ответственность за каждое слово.
Почти у всех членов экспедиции были сувениры с Земли: медальоны, камешки или даже куклы. Была такая кукла и у Ани. С детства любимая кукла Мутичка. Только для Ани и сейчас это было нечто большее, чем просто кукла, чем просто земной сувенир. Так уж с детства пошло, что она этой рыженькой кукле рассказывала все, чего не рассказала бы и самому близкому другу. И советов у куклы спрашивала, и словно бы слышала, как та ей отвечает. И если чего-нибудь не понимала, спрашивала у Мутички, и та ей объясняла. А теперь была для нее Мутичка связной - в любое время без всякой техники она связывала ее с Фимой.
Конечно, Аня была уже взрослой и знала, что это игра. Но знала, только пока не оставалась наедине с Мутичкой. Уж очень надо было Ане, во что бы то ни стадо надо было поговорить, поделиться с Фимой.
- Давай поговорим с Фимой, - предлагала она Мутичке, - расскажи ему наши новости, может, он лучше нас разберется; он ведь такой умный, Фима… Ну, передавай…
И смотрела куда-то в пространство, не замечая, что говорит вслух:
- Представь, Фимочка, что ты попал в темную комнату… Нет, хуже - что ты попал в комнату-калейдоскоп: все цветное, все вертится. Представь, что у тебя кружится голова, что тебя аж тошнит от всего этого - больше, чем на центрифуге. И что все, абсолютно все незнакомо в этой комнате-калейдоскопе! Представил? А здесь не комната, а целое тело небесное. И все крутится перед глазами. Тут уж не закричишь, как любила орать я в детстве: "Ах как интересно! А я знаю, что это такое!" Потому что не только я, никто из нас пока еще ничего здесь по-настоящему не знает и не понимает!
Аня помолчала грустно и спросила Мутичку:
- Передала?
И на беззвучном своем языке кукла ответила ей, что все уже пересказала Фиме, а он велел спросить, почему Аня так переживает вполне естественные в начале всякого исследования трудности и непонимание.
Аня пожала плечами и чуть не расплакалась. Но этого-то уж во всяком случае Фима видеть не мог. Притворно веселым голосом Аня сказала:
- Да я и сама думаю: разберемся! Как говорит Заряна, поживем - увидим. А Михеич: "Конечно, на Земле ученым легче. За земным знанием миллионы лет земного опыта. Но помяни мое слово, старушка, нам и тут поможет земной опыт, потому что при всем различии миров во вселенной она все же едина…" Это он меня, Фимочка, зовет старушкой. А я и в самом деле чувствую себя иногда старушкой - так кружится голова…
Голова кружилась - это правда. Хотя корабль висел довольно высоко и от флюидусовских полей - магнитного, электрического и прочих - его защищало собственное искусственное поле. Труднее было в обзорной камере, которая находилась вне корабля. Вот уж в ней причудливейшие, как говорил с уважением Сергей Сергеевич, физические поля Флюидуса давали себя знать. Но четыре часа - это был пока предельный срок пребывания в выдвижной камере. А старушкам и Ане разрешалось находиться там и того меньше. Хотя именно бабушки переносили воздействие флюидусовских полей легче других.
Постепенно приспособилась и Аня.
- Адаптировалась, - сказала Заряна. - И верно. Чего долго тянуть?
Так что не это мучило по-настоящему Аню. И даже не то, что мир Флюидуса представал совершенно непонятным. Мучило Аню ощущение, что она бесполезна, не нужна здесь. Ее феномен зрения в темноте, ее феномен зрения с закрытыми глазами, ее цепкая память на движения и позы не приносили здесь никакой пользы. Темноты ведь и не было. И не было ещё высадки на Флюидус. Был только обзорный экран. То есть смотрела-то не она, смотрели приборы, а они не умели смотреть так, как Аня. Сидя перед экраном, она ничего не могла разобрать в мельтешении пятен. Словно это и не планета была, а поток красок, движущаяся картина какого-нибудь сумасшедшего художника. Все колебалось, дрожало, переливалось. Даже сеть толстенных "стволов" и "ветвей" и та не оставалась неподвижной. В глазах уже мельтешило, что ли? Но нет. Сделали замедленную съемку и выяснили, что и в самом деле сеть не только смещается, но еще и растягивается и сжимается. Это поражало. Ведь были эти "стволы" и "ветви" сверхжелезной прочности, так что роботы, уже побывавшие на самом Флюидусе, и кусочка не смогли взять на исследование.
Аня так и говорила: "стволы", "ветви". Сергей Сергеевич со своей страстью к точности поправлял ее:
- Аня, ведь это только издали похоже на лес, на деревья. Вблизи это скорее система огромных труб.
Но ведь и другие, забыв о научных определениях, то и дело говорили о вертикальных, потолще, трубах - "стволы", о горизонтальных, потоньше, - "ветви".
- Все же на трубах, Сергей Сергеевич, не вырастают листья, - говорила в свое оправдание Аня.
- "Листья"! - еще больше возмущался Сергей Сергеевич. - Два метра в диаметре! Не отщипнуть кусочка, алмазным буром не взять! Называйте уж тогда листьями карусели и танцевальные площадки!
- Но ведь и о железе говорят - "лист железа", и о родословной - "генеалогическое древо"!
- На Земле - другое дело. Здесь же потребна предельная четкость определений.
- Знаешь, Фима, - говорила на своем собственном "сеансе связи" Аня, - я это просто так называю. Вполне возможно, что это не листья, а какой-нибудь цветной телеграф или биоантенны. Ты не смейся, а подумай! Почему бы эти "листья" такие огромные, такие прочные, настолько легко вертелись? Может, они должны уловить и тут же отдать или передать свет? Сергей Сергеевич в общем-то прав насчет определений. И не думай, что он такой уж придира! Он просто точность любит. А зато когда все уже совсем запутаются и не знают что и предположить, он сразу: "Позвольте мне проиллюстрировать это маленьким анекдотом!" И хотя анекдот-то земной и ничего не объясняет в наших делах, но все рассмеются, кто-нибудь еще анекдот вспомнит, а потом что-нибудь и придумают. И еще, знаешь, Фима, почему мы все любим его анекдоты? Потому что после них космос и Флюидус уже немного земными кажутся… Он всегда говорит так старомодно: "позвольте", "благодарствую", а ведь он совсем молодой! Даже и не женатый еще… Он очень добрый. А если иногда сердится, то опускает глаза и что-нибудь переставляет с места на место, Пока успокоится и раздобрится. И тогда уж смотрит прямо в глаза…
Подумав, что она слишком о Сергее Сергеевиче разговорилась, Аня взглянула на Мутичку - и точно, та сказала, что Фима просит побольше о себе и о Флюидусе рассказывать.
- А Флюидус… ну что Флюидус? Фимочка! - вдруг воскликнула Аня. - Как я скучаю по Земле! Если бы кто знал, какая светлая, открытая наша Земля по сравнению с Флюидусом! И деревья на Земле - как пышная светлая трава! И листья - как раскрытые маленькие ладони!..