***
Заговорила Матильда внезапно, без всяких переходов от односложных слов к фразам.
Как раз была принята передача с Земли - ответная на их сообщение с Флюидуса о новом, посмертном рождении Бабоныки. В своей передаче земляне не столько торжествовали и поздравляли, сколько засыпали вопросами и заданиями. При этом все время мелькало имя "Матильда Васильевна Бабоныка".
- Кто это - Матильда Васильевна? Кто - Бабоныка? Почему ее зовут, как меня? - совершенно чисто произнесла вдруг Матильда.
- Бабоныка - это бабушка Ани, - сказал рассеянно Михеич.
- Да вы послушайте - она же говорит! - вскричала Заряна.
- А чего ж ей - век молчать? - вся сияя, сказала Тихая.
Матильда говорила так четко и чисто, словно умела это делать всегда!
И посыпались, посыпались вопросы Матильды. С опережением всех земных сроков она входила в тот возраст, когда разумное существо осознает себя и окружающее. Разница была, однако, в том, что, как ни много задает вопросов на Земле ребенок и как ни трудно ответить всерьез на эти вопросы, все же взрослые, кто как, умеют это делать. Кое-что о Земле и людях, об истории и вселенной, о времени и пространстве знают ведь не только философы и ученые. Но юная Матильда жила на Флюидусе, а много ли все они вместе взятые знали о нем?
Самый простой вопрос, откуда она взялась, ставил их в тупик. Одна Тихая не затруднялась в ответах.
- Откуда ты взялася? Нашли тебя. Иде нашли? В дереве. Иде до того была? Да в дереве же и была. Еще до того? Ну, до этого ты была в старухе. Иде теперича старуха? А в тебе она, только уже молодая. Хорошая ли была старуха? Хорошая, только дура. Ты-то умное дитя, даже и вообще хвеномен - вся в меня. Кто я тебе? А я тебе главный человек. Кто такое дура? Ну это которая ничего не умеет делать: ни машины, ей хлеба, ни открытия никакого. Ты все сможешь - ты умное дитя!
По мере того как взрослела Матильда, она все больше - и внешне, и в движениях - напоминала Бабоныку. Только не зеленокудренькая, а рыжекудренькая, только не костлявая, а тоненькая, только не морщинистая, а с нежным живым лицом. И ходила с одним обнаженным плечом.
Аня во все глаза смотрела на Матильду. Иногда ей казалось, что вдруг в юной Матильде проснется память бабушки Матильды и она скажет: "Анюня, антр ну, между нами, но я ведь все помню".
Однако нет, начавшая заново жить юная бабушка ничего не помнила о прежней своей жизни, и Аня для нее была никак не внучка, а старшее, уважаемое и почитаемое существо.
Так много мыслей волновало Аню при взгляде на Матильду, что она не выдержала и, делая вид, что играет, принялась разговаривать с Фимой.
- Думаешь, мы здесь привыкли к тому, что впервые в земной истории человек, моя бабушка Матильда, живет второй раз? Помнишь слова: "Жизнь дается человеку только один раз". А ей она дана второй раз…
- Как птица Феникс! - словно бы услышала она Фимин голос.
- А может быть, как панцирный клещ, - сказала Аня, вовсе не думая шутить. - Как посмертное живорождение. Она родила из себя себя, но умерев.
- Неверное сравнение! - тут же откликнулся Фима. - Панцирный клещ не рождает из себя себя. Он живет второй раз, как Матильда Васильевна.
- Но разве Матильда - это и в самом деле бабушка? Разве отделима бабушка от жизни, которую она прожила? Разве прожитая ею жизнь не стала ею самой? Разве люди, которых она знала и любила, книги, которые она читала, время, в которое жила, не стали ею самой? А так, как получилось, это, если хочешь, ее близнец, но не сама бабушка.
Фима молчал, и Аня продолжала:
- Разве это воскрешение? Вот если бы она помнила все о прежней жизни, тогда конечно! Пусть она была бы заново молодой, но при этом она была бы вдвое богаче, потому что ко всему, что она почувствовала и узнала за первую жизнь, прибавилась бы жизнь вторая. И это было бы настоящее воскрешение, потому что она была бы не только телом, но и душой та же. Ведь душа - это, наверное, и есть память? А так это - все равно что прошел пожар, сжег прежнюю жизнь, а теперь жизнь восстанавливается по тем же чертежам, но на пусто месте.
- Аня, что с тобой? - спросил с тревогой Фима. - Разве ты не рада, что бабушка Матильда возродилась? Разве ты не понимаешь, какие возможности открывает это перед наукой, перед человечеством? Это же возможность продления жизни, возможность бессмертия!
- А разве мы не бессмертны на Земле? Разве мы не бессмертие тех, что жили до нас? Люди бессмертны, пока есть память людей и поколений, пока живо человечество. Разве и я - не больше бабушка Матильда, чем эта девочка, развившаяся из ее клетки? Ведь я так много знаю о бабушке Матильде, а эта девочка ничего!
- Но ты не повторяешь бабушку Матильду; ты много помнишь, но ты другая.
- Но ведь я и себя не повторяю. Разве я такая же, как прежде? Разве я похожа на себя, девочку? То была Нюня. Даже характер другой был.
- Но та, прежняя девочка вошла в тебя.
- И бабушка тоже.
Она молчала и думала. И Фима молчал и думал, и, наверное, вопросительно смотрел на нее.
- Да ты не беспокойся, я очень люблю Матильду, я очень рада, что бабушка Матильда живет заново - пусть даже так, без памяти о прежней своей жизни! Я просто впервые задумалась о жизни и смерти, о бессмертии и человечестве.
- Можно подумать, - сказал с некоторой обидой Фима, Аня так ясно слышала его голос, - что тебе завтра же предлагают в пакете с ленточкой бессмертие, а ты сомневаешься, брать или нет. Да разве человек за свою короткую жизнь успевает сделать все, что он мог бы?
- Некоторые успевают за тридцать лет больше, чем другие за семьдесят. И когда будет коммунизм, люди будут гораздо больше успевать, чем сейчас.
- И все равно использовать свою неповторимую личность, свой неповторимый - только подумай, неповторимый! - жизненный и творческий опыт они и тогда не будут успевать.
- Но почему? Почему так, Фима? Разве природа не может всего, что ей действительно нужно? Нужно, чтобы муравьиная матка жила раз в двадцать больше, чем рабочие муравейника, - и это оказывается возможно. Почему же человеку отпущено жизни меньше, чем это необходимо человечеству?
- Любая особь живет примерно столько, сколько нужно для продления рода. И человек не исключение. Не потому, кстати сказать, что так нужно, как ты говоришь, природе. Просто видов, которые жили меньше, чем это нужно для продления рода, не осталось в мире. Но человек - особое дитя природы. Жизнь ему нужна, не только чтобы продолжить наличный род, но и чтобы человечество развивалось. И он сам сумеет увеличить человеческую жизнь в несколько раз.
- И для того мы здесь, на Флюидусе, верно ведь, Фима? Раньше, когда я была еще глупой девчонкой, мне казалось, что на других планетах главное - это какие-то невероятные существа. Но очень может быть, что, путешествуя в иные миры, люди и не откроют каких-то там райских планет или диковинных существ, но зато найдут ответы на очень важные вопросы. Верно? Ведь мы узнали здесь, что и животные и даже разумные существа могут питаться светом и неорганическими веществами, - а это революция в науке! Впервые человек, моя бабушка Матильда, возродилась из собственной клетки и начала жить заново. А завтра мы узнаем, как можно омолодиться, не утратив памяти о прошлой жизни!
В каюту к Ане заглянули Заряна и Сергей Сергеевич.
- Смотрите, - рассмеялась Заряна, - она так задумалась, что, кажется, даже разговаривает сама с собой.
- Позвольте узнать, о чем так задумалась юная леди? - спросил Сергеев.
- О жизни и смерти, - сказала тихо Аня. - И о бессмертии.
- И нужны тебе эти бесплодные умствования?
- Почему же бесплодные? Почему же умствования? - вступилась за Аню Заряна.
- Да как же не бесплодные, как же не умствования?! раскипятился Сергей Сергеевич. - Сколько веков уже одно и то же, одно и то же! А между тем жизнь, как она есть, в тысячу раз прекраснее гипотетического бессмертия!
- Ну, не такого уж гипотетического! Сегодня птица Феникс ходит среди нас и говорит по-человечески.
- Кто это - птица Феникс? - спросила вбежавшая за секунду до этого Матильда.
Все дружно рассмеялись, и Матильда вместе со всеми.