Чёрно-белая глава
Петровичу было очень плохо. Раскинув руки, он висел в пространстве, и его окружала какая-то серая муть – ни света, ни тьмы.
Голова трещала, в горле пересохло, руки дрожали. Фантаст попытался разглядеть собственные пальцы – и не смог. Вокруг было безвидно и пусто. На ощупь вытащил из-за пазухи бутылку с остатками жидкости, свернул пробку, высосал до дна. Легче не стало – эликсира было совсем мало.
"В вытрезвителе я, – догадался бедолага, – на Каланчёвской. И лампочку не зажгли – экономят, волки позорные".
Петрович собрался с силами и прохрипел:
– Свет дайте!
И тут же серая муть разделилась, распалась на две части: сверху образовался купол чудесного, яркого света, а тьма сползла куда-то вниз.
– Интересно, сейчас вечер или утро? Или вообще – день? – задумчиво произнёс Петрович.
И почему-то понял, что – день. Причём – первый. Откуда эта мысль пришла, писатель и сам не понимал. Он свернулся калачиком и заснул.
* * *
Утром сушняк стал просто невыносимым. Петрович открыл глаза и прохрипел:
– Эх, водички бы!
И сейчас же вверху образовалось небо и пролилось чистым прохладным дождём. Петрович напился и почувствовал, что ему надоело вот так болтаться в пространстве, подобно фекалиям в засорившемся унитазе. Хотелось принять вертикальное положение и размять ноги. Немедленно внизу появилась земная твердь. Фантаст опустился на неё и с удовольствием потопал башмаком, слушая при этом, как по планете волной разбегаются землетрясения, новорожденные горы рассыпаются в пыль и на их месте поднимаются новые.
Надо сказать, что Петрович совершенно не удивлялся происходящему вокруг. Длинная и насыщенная жизнь приучила его спокойно воспринимать любые случившиеся с ним происшествия. Так, однажды в тёмном коридоре Союза писателей он нос к носу столкнулся с голландским атташе по культуре. Европейский гость уже битый час безуспешно разыскивал знаменитого поэта– постмодерниста Харитона Раздербанина. Голландец, встретив Петровича, втянул запах трёхдневного перегара и аж заколдобился. Рассмотрел замызганый пиджачок в подозрительно пахучих пятнах, огромный потёртый портфель в руке, торчащую во все стороны неряшливую бороду – и радостно закричал:
– О, наконьец-то я встрьетил вас, Харьитон! Быстрее, мы опоздуем на самольёт!
Пока Петрович размышлял, сообщать ли иностранцу, что он на самом деле – вовсе не Харитон и вообще не поэт, его запихнули в такси, бережно опохмелили, бегом провели через ВИП-зал, минуя все контроли, и усадили в самолёт до Амстердама. Там его три дня возили на встречи с восторженными почитателями гения русской современной поэзии. Никто так и не заметил подмены, а когда на просьбу прочесть свежие стихи Петрович растерянно блеял: "Ну-у-у, вот. Э-э-э. Мэ…", люди начинали восхищённо хлопать и кричать "Браво!"
Если кто в России и заметил трёхдневное отсутствие Петровича, то списал на традиционный запой.
Самое удивительное, что и непосредственно сам Харитон Раздербанин никак не отреагировал на этот казус. Когда корреспондент телеканала "Культура" брал интервью о поездке поэта в страну тюльпанов, Харитон сначала переспросил:
– А я там точно был?
И, услышав утвердительный ответ, горько вздохнул и начал рассказывать о своих голландских впечатлениях.
Поэтому и сейчас Петрович, попав в совершенно непонятный переплёт, не стал переживать и нервничать. Он лишь подивился вслух, почему ярко освещённое небо над головой такое пустое:
– А солнышко где? Луна, звёзды?
И тут же вспыхнуло, засияло во всём великолепии чистое юное Солнце без единой морщинки или пятнышка, свойственных другим, пожилым светилам. Луна и звёзды на миг показались, обозначив своё присутствие, и исчезли до ночного времени.
Фантаст отвернулся от света и обнаружил, что с его тенью происходит что-то непонятное. Тёмный силуэт пузырился, оплывал по краям, словно битумное пятно на свежеотремонтированном асфальте. Тень дёргалась, будто пытаясь оторваться от почвы, и бессильно опадала.
Петрович, понаблюдав за странным явлением, удивлённо выругался:
– Чёрт!
И тут же тень вздыбилась и материализовалась в существо с тёмной шерстью, блестящими аккуратными рожками и бьющим по волосатым ляжкам хвостом.
– Слава тебе, господи, ну наконец-то! – сказало существо. – Я уж боялся, что ты про меня забудешь.
Писатель испуганно шагнул назад и спросил:
– А ты кто такой?
– Здрасьте, приехали! Тебе какое определение – классическое христианское, исламское, псевдонаучное? Или Гёте процитировать?
– Ты мне, это, мозги не соси. Нормально скажи, по-человечески.
– С каких это пор для нас с тобой "по-человечески" означает "нормально"? Ладно, попробую. Я – твоя злая сторона. Тень. Негатив. Противоположность. Которая может существовать только в комплекте с тобой. Ты – свет, я – тьма. Короче, я – Сатана. Или, по-простонародному – Чёрт.
– Так вот ты какой, гад. А я до сих пор только маленьких ваших видел, зелёненьких. Ну, когда переберу слегка. Противные, сучата, языки показывают, дразнятся.
– А, так это племянники мои. Не обращай внимания на малышню. Хуже, если хтонический зверь белка придёт.
Петрович и Сатана прогуливались по берегу моря и мило болтали. Чёрт оказался чудесным собеседником, вежливым и знающим. Когда Петрович пожаловался на пустоту мира, куда они попали, а так же намекнул, что неплохо бы перекусить, Чёрт подсказал:
– Так мир в твоих руках. Вообрази, что ты желаешь создать, скажи вслух, и всё появится – деревья, звери, птицы…
Какое-то время фантаст развлекался, заполняя поверхность планеты флорой и фауной. Хрустя свежим огурчиком, грустно заметил:
– Эх, какая закуска пропадает! Сюда бы чего-нибудь этакого. Согревающего.
– Создай виноградную лозу, делов-то.
С лозой поначалу не заладилось: зелёные веточки причудливо сплелись в предмет, напоминающий, лютню. Тонкие побеги зазвенели, как струны, белый цветок распахнул пасть и заголосил:
Но мой плот,
Свитый из песен и слов…
Петрович чертыхнулся и попробовал снова. На этот раз получилась нормальная виноградная лоза, и на веточках повисли маленькие зелёные гроздья, жадно пьющие солнце и наливающиеся весёлым соком прямо на глазах.
– А, всё равно не то, – грустно заметил писатель. – Я этот компот не люблю. Сухое, полусухое – всё это фигня. Мне бы чего покрепче.
Чёрт, как настоящий товарищ, выручил – точно описал словами, что должен вообразить и пожелать вслух Петрович. Спустя минуту из плотных зарослей можжевельника вывернулся и подбежал, дружелюбно хрюкая, удивительный зверь. Он был похож на огромную свинью с ветвистыми лосиными рогами и нежными стрекозиными крылышками.
Сатана подозвал животное, почесал за ушком, потом скормил ему несколько подгнивших плодов манго. Странная свинья прикрыла маленькие глазки, напряглась – и из уха брызнула мутная пахучая струя. Петрович подставил свой неразлучный пластиковый стаканчик, наполнил. Понюхал, глотнул – и довольно кивнул:
– Отличный первачок! А что это за чудо?
– Это алкосвин. Уникальное животное, любые фрукты и овощи в самогон перерабатывает, такой вот у него метаболизм, – объяснил Чёрт.
– А рога откуда такие роскошные? И крылышки смешные.
– Ну как же, – ответил Сатана, – где алкоголь, там и рога. А крылышки помогают улететь. Только слабенькие, надолго не хватает.
– Какая полезная скотинка! – восхитился писатель. – Жаль, раньше не встречал.
Сатана хмыкнул:
– Так ты же этот мир создал. Где бы ты его встречал? Хороший зверь, только вот потопов терпеть не может – дохнет.
– Ну, так не топить его – и все дела, – мудро заметил Петрович.
Чёрт растерянно посмотрел на фантаста и промолчал.
Дальше было, как обычно. Приятели таскали алкосвину плоды охапками, подставляли под струю стаканчик, закусывали огурчиками и орали песню про маленький плот. В какой-то момент Петрович сказал, что очень не хватает третьего, и немедленно появился голый и крепкий субъект, представившийся Адамом.
Петрович плохо помнил, в какой именно момент Адам заявил, что компания-то хорошая, но вот бабу бы сюда ещё… Невесть откуда взявшаяся строгая девица прогнала Петровича и Сатану спать на облако, а Адама поволокла протрезвлять холодной водой из родника.