"Это слишком реально, чтобы быть реальностью! - повторял про себя мистер Барнстейпл. - Слишком реально".
Он взглянул на своих спутников: они оживленно и с интересом посматривали по сторонам и ели с большим удовольствием.
Если бы только не одна эта нелепость - если бы только он не понимал утопийцев с такой легкостью, что ясность знакомых слов отдавалась в его мозгу ударами молота, - мистер Барнстейпл не усомнился бы в реальности происходящего.
За каменным, не покрытым скатертью столом никто не прислуживал: два авиатора и кареглазая женщина ели вместе с гостями, а те сами передавали друг другу требуемые блюда. Шофер мистера Берли хотел было скромно сесть в сторонке, но знаменитый государственный муж снисходительно подозвал его:
- Садитесь тут, Пенк. Рядом с мистером Машем. На большую веранду с колоннами, где была подана еда, сходилось все больше утопийцев, дружески, но внимательно рассматривавших землян. Они стояли или сидели, как кто хотел, - не было ни официальных представлений, ни других церемоний.
- Все это чрезвычайно приятно, - сказал мистер Берли. - Чрезвычайно. Должен признать, что эти персики куда лучше четсуортских. Дорогой Руперт, в коричневом кувшинчике перед вами, по-моему, сливки?… Я так и думал. Если вам, правда, достаточно, Руперт… Благодарю вас.
2
Некоторые из утопийцев сказали землянам свои имена. Все их голоса казались мистеру Барнстейплу одинаковыми, а слова обладали четкостью печатного текста. Кареглазую женщину звали Ликнис. Бородатый утопиец, которому мистер Барнстейпл дал лет сорок, был не то Эрфредом, не то Адамом, не то Эдомом - его имя, несмотря на всю чеканность произношения, оказалось очень трудно разобрать. Словно крупный шрифт вдруг расплылся. Эрфред сообщил, что он этнолог и историк и что он хотел бы как можно больше узнать о мире землян. Мистер Барнстейпл подумал, что непринужденностью манер он напоминает какого-нибудь земного банкира или влиятельного владельца многих газет: в нем не было и следа робости, которая в нашем будничном мире обычно свойственна большинству ученых. И другой из их хозяев, Серпентин, к большому удивлению мистера Барнстейпла - ибо он держался почти властно, - также оказался ученым. Мистер Барнстейпл не разобрал, чем он занимается. Он сказал что-то вроде "атомной механики", но это почему-то прозвучало почти как "молекулярная химия". И тут же мистер Барнстейпл услышал, что мистер Берли спрашивает у мистера Маша:
- Он ведь сказал "физико-химия"?
- По-моему, он просто назвал себя материалистом, - отозвался мистер Маш.
- А по-моему, он объяснил, что занимается взвешиванием, - заметила леди Стелла.
- Их манера говорить обладает заметными странностями, - сказал мистер Берли. - То они произносят слова до неприятности громко, а то словно проглатывают звуки.
После еды все общество отправилось к другому небольшому зданию, по-видимому, предназначенному для занятий и бесед. Его завершало нечто вроде апсиды, окаймленной белыми плитами, которые, очевидно, служили досками для лекторов - на мраморном выступе под ними лежали черные и цветные карандаши и тряпки. Человек, читающий лекцию, мог по мере надобности переходить от одной плиты к другой. Ликнис, Эрфред, Серпентин и земляне расположились на полукруглой скамье, чуть ниже лекторской площадки. Напротив них находились сиденья, на которых могло разместиться до ста человек. Все места были заняты, и позади у кустов, напоминающих рододендроны, живописными группами расположилось еще несколько десятков утопийцев. В просветах между кустами виднелись зеленые лужайки, спускающиеся к сверкающей воде озера.
Утопийцы собирались обсудить это внезапное вторжение в свой мир. Что могло быть разумнее такого обсуждения? Что могло быть более фантастичным и невероятным?
- Странно, что не видно ласточек, - неожиданно прошептал на ухо мистеру Барнстейплу мистер Маш. - Не понимаю, почему тут нет ласточек.
Мистер Барнстейпл взглянул на пустынное небо.
- Вероятно, тут нет мух и комаров… - предположил он.
Странно, как он сам прежде не заметил отсутствия ласточек.
- Шшш! - сказала леди Стелла. - Он начинает.
И это невероятное совещание началось. Первым выступил тот, кого звали Серпентином: он встал и, казалось, обратился к присутствующим с речью. Его губы шевелились, он жестикулировал, выражение его лица менялось. И все же мистер Барнстейпл почему-то смутно подозревал, что Серпентин на самом деле не произносит ни слова. Во всем этом было что-то необъяснимое. Иногда сказанное отдавалось в его мозгу звонким эхом, иногда оно было нечетким и неуловимым, как очертания предмета под волнующейся водой, а иногда, хотя Серпентин по-прежнему жестикулировал красивыми руками и смотрел на своих слушателей, вдруг наступало полное безмолвие, словно мистер Барнстейпл на мгновение делался глухим… И все же это была связная речь. Она была логична и захватила мистера Барнстейпла.
Серпентин говорил так, словно прилагал большие усилия, чтобы возможно проще изложить трудную проблему. Он словно сообщал аксиомы, делая после каждой паузу.
- Давно известно, - начал он, - что возможное число пространственных измерений, как и число всего, что поддается счету, совершенно безгранично.
Это положение мистер Барнстейпл, во всяком случае, понял, хотя мистеру Машу оно оказалось не по зубам.
- О господи! - вздохнул он. - Измерения! - И, уронив монокль, погрузился в унылую рассеянность.
- Практически говоря, - продолжал Серпентин, - каждая данная вселенная, каждая данная система явлений, в которой мы находимся и часть которой мы составляем, может рассматриваться как существующая в трехмерном пространстве и подвергающаяся изменениям, каковые изменения являются в действительности протяженностью в четвертом измерении - времени. Такая система явлений по необходимости является гравитационной системой.
- Э? - внезапно перебил его мистер Берли. - Извините, но я не вижу, из чего это следует.
Значит, он, во всяком случае, тоже пока еще понимает Серпентина.
- Всякая вселенная, существующая во времени, по необходимости должна находиться в состоянии гравитации, - повторил Серпентин, словно это само собой разумелось.
- Хоть убейте, я этого не вижу, - после некоторого размышления заявил мистер Берли.
Серпентин секунду задумчиво смотрел на него.
- Однако это так, - сказал он и продолжал свою речь.
- Наше сознание, - говорил он, - развивалось на основе этого практического восприятия явлений, принимало его за истинное; и в результате только путем напряженного и последовательного анализа мы сумели постигнуть, что та вселенная, в которой мы живем, не только имеет протяженность, но и, так сказать, несколько искривлена и вложена в другие пространственные измерения, о чем прежде и не подозревали. Она выходит за пределы своих трех главных пространственных измерений в эти другие измерения точно так же, как лист тонкой бумаги, практически имеющий лишь два измерения, обретает третье измерение не только за счет своей толщины, но и за счет вмятин и изгибов.
- Неужели я глохну? - театральным шепотом спросила леди Стелла. - Я не в состоянии разобрать ни единого слова.
- И я тоже, - заметил отец Эмертон.
Мистер Берли сделал успокаивающий жест в сторону этих несчастливцев, не отводя взгляда от лица Серпентина. Мистер Барнстейпл нахмурил брови и сжал руками колени в отчаянном усилии сосредоточиться.
Он должен услышать! Да, он слышит!
Далее Серпентин объяснил, что, как в трехмерном пространстве бок о бок может лежать любое число практически двухмерных миров, подобно листам бумаги, точно так же многомерное пространство, которое плохо приспособленный к таким представлениям человеческий разум еще только начинает с большим трудом постигать, может включать в себя любое число практически трехмерных миров, лежащих, так сказать, бок о бок и приблизительно параллельно развивающихся во времени. Теоретические работы Лоунстона и Цефала уже давно создали основу для твердой уверенности в реальном существовании бесчисленного множества таких пространствен но-временных миров, параллельных друг другу и подобных друг другу, хотя и не вполне, как подобны страницы одной и той же книги. Все они должны обладать протяженностью во времени, все они должны представлять собой гравитирующие системы…
(Мистер Берли покачал головой в знак того, что он по-прежнему не видит, из чего это следует.)
… причем наиболее близко соседствующие должны обладать наиболее близким сходством. А насколько близким, они теперь получили возможность узнать совершенно точно. Ибо смелые попытки двух величайших гениев, Ардена и Гринлейк, использовать (неразборчиво) атомный удар, чтобы повернуть участок утопийской материальной вселенной в другое измерение, в измерение F, в которое, как давно уже было известно, он внедряется примерно на длину человеческой руки, - повернуть, как поворачиваются на петлях створки ворот, - эти попытки увенчались полным успехом. Створки захлопнулись, принеся с собой волну душного воздуха, пылевую бурю и - к величайшему удивлению утопийцев! - три экипажа с гостями из неведомого мира.
- Три? - с сомнением прошептал мистер Барнстейпл. - Он сказал, три?
(Серпентин не обратил на него внимания.)
- Наш брат и сестра были убиты непредвиденным высвобождением энергии, но их эксперимент раз и навсегда открыл путь из нынешних ограниченных пространственных пределов Утопии в бесчисленные вселенные, о существовании которых мы прежде и не подозревали. Совсем рядом с нами, как много веков тому назад угадал Лоунстон, ближе к нам, как он выразился, чем кровь наших сердец…
(- "Ближе к нам, чем дыхание, дороже рук и ног", - несколько вольно процитировал отец Эмертон, внезапно очнувшись. - Но о чем он говорит? Я почти ничего не могу расслышать.)